'А ты?'
«Я собираюсь сыграть на одержимости Квайетуса предательством, чтобы заставить его приехать сюда».
'А потом?'
«Не унывайте, рано или поздно он всё равно нас всех убьёт». Баллиста смотрела с Башни Опустошения на пустыню и посевы. Полоска возделанной земли была полна армии Одената. В пустыне царило ничто, абсолютная пустыня.
Если на тебе была только туника, то здесь, наверху, было почти прохладно, учитывая ветерок. Калгакус помог ему снять снаряжение. Хотя они и делали это раньше, прощаться со старым каледонцем было тяжело, очень тяжело. Почти целая жизнь, пропитанная почти невысказанной привязанностью. Калгакус спросил его, не поедет ли он к своим сыновьям. Баллиста не поехала. У него не хватило смелости. Передай им, что любит их. Передай ей тоже.
Старик ушел, не сказав ни слова жалобы.
Наверху, на башне, ждал Баллиста. Калгаку нужно было время, чтобы собрать лошадей и одежду. Солнце уже ползло по небу. В конце концов, Баллиста вызвал преторианца, чтобы тот отправился к Квиету с посланием.
Перед уходом Калгак передал вещи. Лучший чёрный плащ лежал у ног Баллисты. Письменные принадлежности были в его руках. Он должен был что-то написать. Письмо сыновьям и жене? В зависимости от того, как пойдут дела, его могли переврать и использовать против них. Он написал: «Legio III Felix». Затем он оторвал от свитка тонкую полоску папируса с надписью и намотал её на пальцы.
Баллиста, держа в одной руке стило, а в другой – клочок папируса, опиралась на зубцы и пыталась успокоить свои мысли. Норны сплели его судьбу. Продолжительность его жизни и день смерти были предопределены давным-давно. Ничто не могло изменить это.
Его разум не утихал. Слишком много вопросов роилось в нём, наступая друг другу на пятки. Придёт ли Квиетус? Скорее всего – его заманили вероломством, и он жаждал предательства. Достиг ли Максимус Пальмиры? Отвёз ли его Хаддудад к Оденату? Поверил ли Лев Солнца письму Баллисты? Наблюдает ли Максимус сейчас за этой самой башней откуда-то из лагеря? Никто ничего не мог сказать. Спасёт ли Калгак своих мальчиков и Юлию? В этом, самом важном вопросе, он чувствовал себя странно спокойно. Он не сомневался, что Калгак справится с тюремщиком и его помощниками. Конечно, Кастриций проведёт их через потайные ворота. Хаддудад был обязан семье Баллисты оказать ей всяческое гостеприимство. Он почти улыбнулся при мысли о Джулии и Батшибе вместе. Но что насчёт него самого – добьётся ли он успеха или потерпит неудачу?
И когда это будет сделано или нет, что тогда? Есть ли загробная жизнь? Христиане, казалось, были в этом уверены. Она поддерживала их перед лицом стали и огня. Баллиста видел, какую безумную решимость это им давало. Но для него это было полной бессмыслицей. Воскрешение тела – какая чушь. Зачем возвращаться старым и немощным, сломленным болью того, что тебя убило? И если бы у тебя был выбор, как он мог бы сработать? Ты хотел быть тридцатилетним. Ты хотел быть с двадцатилетней женщиной, которую любил тогда. Но твои сыновья тогда не родились, и ты тоже хотел быть с ними. Что касается женщины, возможно, ей было лучше с кем-то другим. Это был бы снисходительный бог, который дал бы каждому христианину свой рай.
Родовая Валгалла Баллисты казалась куда лучшим выбором: ежедневное волнение битвы, скользящее по скользким ладоням. Боль терпишь, но потом раны чудесным образом заживают, каждый вечер устраивают пир – еда, питьё, поэзия, мужская дружба, а позже, когда звёзды кружатся по бездонному небу, женская любовь. Но даже здесь проблемы подкрадывались, словно Злой Дух. В детстве Баллисты в зале Всеотца не было ни слова о книгах. Но теперь, без чтения, его существование стало бы бесплодным. И его мальчики – не было никакой уверенности, что они присоединятся к нему. И быть без них было бы гораздо хуже, чем потерять все книги на свете. Двадцать три зимы в империи изменили его. Мальчики изменили его.
Баллиста почувствовал голод. Он позвал преторианца, чтобы тот принес ему хлеба, сыра и ветчины. После ухода солдата он понял, что с ветчиной в городе, где местные жители, похоже, не едят свинину, может быть сложно. Впрочем, римские солдаты никогда не славились своей восприимчивостью к чужим культурам.
Как только принесли еду, ветчину и всё остальное, внизу на улице появилась кавалькада Квиета. Император был одет в восточный костюм и сопровождался двадцатью великолепно убранными эмесенскими всадниками.
Баллиста обедал, когда преторианец привёл пару местных солдат. Те обыскали северянина со всей наглостью, на какую только были способны. Они отобрали у него еду, подозрительно ощупали плащ и письменные принадлежности и оглядели крошечную площадку в поисках скрытого оружия. Насытившись, один из них спустился вниз по лестнице. Ни он, ни преторианец не отрывали глаз от Баллисты.