Наконец, они были всего в полумиле от городских стен. Они достигли окраин восточного некрополя. Калгак отдал приказ снова сесть на коней. Они проехали мимо множества гробниц, украшенных мрачными каменными изображениями. Среди массивных гирлянд из цветов, обрамляющих корзины с приношениями умершим, и орлов, которые, как надеялись благочестивые верующие, перенесут их души в лучший мир, были портреты. Мужчины стояли, почтенные в эллинских плащах и туниках; женщины скромно сидели. Дети сжимали в руках свои игрушки. Краска на многих шелушилась. Некоторые гробницы были взломаны и не запечатаны. Их двери были распахнуты, внутренности казались черными в солнечном свете.
Ничто из этого не удручало всадников. Они были почти в безопасности. Городские стены были не дальше, чем пастух может бросить палку. Калгак согнул раненую правую руку. Он получил ранение мечом в последней схватке, прежде чем они смогли выбраться из долины слёз. Рана болела невыносимо. И всё же вот они: безопасность в их руках и желанная надежда на щедрое вознаграждение от благодарного городского советника за возвращение потерянного сына. Калгак взглянул на мальчика, крепко спящего в седле перед Деметрием. Каледонец на мгновение задумался, как прошла семейная встреча, когда мать вернулась без ребёнка. Что ж, это их забота. Бесчувственным был бы отец, который не вознаградил бы, а вознаградил бы по мере своих возможностей, а то и больше, человека, который спас своего сына от судьбы, которая лишает его мужества навсегда, а может быть, и от самой смерти.
Заполучите достойное вознаграждение, примите ванну, выспитесь, переоденьтесь в чистое, а затем отправляйтесь выпить и познакомиться с девушкой. Максимус всегда мог рассчитывать на то, что он вынюхает последние два. Но их старый товарищ Кастрий, центурион III Скифского легиона, служил в Зевгме. Он был в курсе дела. По пути он повёл их в пару мест. Фешенебельное на берегу реки Апамея оказалось ужасно дорогим. Другое, бар возле военной базы, оказалось вполне приличным.
Калгак с большой теплотой думал о Кастриции. У центуриона было худое личико, сплошь морщины и точки, словно у мифического существа, выдуманного, чтобы развлекать детей своими проказами. Но до того, как он вступил в легионы, Кастриция приговорили к работе в рудниках – разве не существовало закона, запрещающего бывшим рабам вступать в легионы? – и он выжил. Более того, он пережил падение Ареты. Было бы грубой ошибкой принимать Кастриция за что-то безобидное, развлекающее детей.
«Виртус!» — раздался со стен вызов. Ворота были закрыты.
Калгак двинул своего коня вперёд. Он крикнул, что они не знают дневного пароля – они прибыли прямо из полевой армии к северу от Эдессы.
«Назовите себя», — крикнул охранник.
«Марк Клодий Калгак».
«Марк Клодий Максим».
«Марк Клодий Деметрий».
Калгак опознал мальчика — им оказался Антиох, сын Барлахи, член Буле Зевгмы, — а четверо далматинских воинов назвали свои имена, звания и подразделения.
«Подождите там», — последовал ответ.
Ожидая, Калгак подумал о Марке Клодии Баллисте. Когда англ даровал им свободу, он также, по закону, даровал им римское гражданство. Они, как предписывал обычай, приняли его преномен и номен как свои собственные. До конца жизни две трети их имён будут связывать этих четверых мужчин.
Калгак спустился с седла. Он потянул Бледного Коня за уши, почесал ему нос. Баллиста любил животное, и в этот ужасный момент ясности Калгак почувствовал, как сильно он любит Баллисту. Каледонец сам был почти ребёнком, когда его увели в рабство к северу от стены. Быстрая смена владельцев – слава богам, его внешность предотвратила слишком большой интерес к нему – и он оказался в Германии, в чертоге Исангрима, военачальника англов. Баллисте было всего четыре года, когда Исангрим поручил Калгаку служить слугой своему сыну. Баллиста был довольно застенчивым, чувствительным ребёнком. Калгак наблюдал за Баллистой, когда тот в юности пытался проявить храбрость на тренировочном полигоне, на охоте и, наконец, в пятнадцать лет, в бою. Калгак был там в тот ужасный день, когда римский центурион прискакал и объявил, что император Максимин Фракийский потребовал в заложники одного из сыновей Исангрима. Конечно, не могло быть и речи о том, что старший брат Баллисты сможет отправиться в путь.
Калгак наблюдал, как Баллиста преодолевает свои страдания. Он вместе с Баллистой отправился в чуждый ему мир римлян. В любом случае, Баллиста хорошо послужил империи. И всё же Калгак всегда жалел молодого англа, оторванного от своего народа так же, как и сам каледонец. Что бы ему ни грозило, Баллиста старался быть храбрым. А теперь он пленник Сасанидов.