Сасаниды были уверены в себе. Они спешились и тихо переговаривались. Они неизбежно мешали. Максимус поднял глаза, чтобы проверить положение серповидной, трёхдневной луны. Ночь была уже почти недоступна. Северная Месопотамия была захвачена персидскими патрулями, и Максимусу и остальным нужно было к рассвету оказаться за стенами Зевгмы. Времени возвращаться назад или искать другую тропу, ведущую с востока на запад через горную страну, не было. Если персы не двинутся дальше в течение получаса, римлянам придётся пробиваться с боем. Это не сулило ничего хорошего. Численное превосходство было втрое. Деметрий никогда не был особенно хорош в бою, а старый Калгак был ранен. Конечно, но это совсем не сулило ничего хорошего.
Медленно двигаясь, почти не поворачивая головы, Максимус взглянул на Калгака. Старый каледонец лежал на левом боку, бережно прижимаясь к перевязанной правой руке. Его большой куполообразный лысеющий череп гармонично сливался с белыми скалами. Максимус любил Калгака. Они были вместе долго – девятнадцать лет, с тех пор, как Максимуса взяли рабом-телохранителем в семью Баллисты. Конечно, Калгак был с Баллистой с самого детства последнего, среди англов Германии. Калгак был крепким человеком. Максимус любил его, хотя и не так сильно, как хорошую охотничью собаку.
Максимус внимательно изучал своего спутника, тёмные линии его морщинистого лба и чёрные лужицы на впалых щеках. По правде говоря, Максимус беспокоился. Конечно, Калгакус был крепок. Но он казался стариком почти двадцать лет назад. Теперь же он был ранен, и последние четыре дня, должно быть, вымотали старого ублюдка.
Четырьмя днями ранее они наблюдали, как Баллиста выехал из окруженной армии, один из пяти комитов, сопровождавших императора Валериана на его злополучную встречу с сасанидским царём царей Шапуром. Они выполнили приказ своего патронуса Баллисты. Двигаясь на запад, императорская группа пересекла периметр на юге и вернулась за восточный склон холма. Небольшая группа всадников – Максим, Калгак и Деметрий, греческий секретарь Баллисты, вместе с восемью далматинскими воинами – не успела далеко продвинуться к северу, как их остановил сасанидский пикет. Максим, единственный, кто говорил по-персидски, выкрикнул пароль, который Баллиста узнал от Квиета, предателя, заведшего римскую армию в ловушку: Пероз-Шапур.
Сасаниды заподозрили неладное. Им было приказано пропустить только один отряд римских всадников, направлявшихся на север с криками «Победа Шапура!», и один уже проехал. Однако они отступили, хмуро глядя на них тёмными глазами и держа руки на оружии.
Максимус и остальные поскакали дальше. Не слишком быстро, чтобы не создать впечатление, будто они бегут, но и не слишком медленно, чтобы не показалось, будто они выставляют себя напоказ. Вопреки инстинкту самосохранения, они ехали лёгким галопом.
Позади них, в развевающейся мешковатой одежде, на лошади, вздымавшей клубы пыли, промчался по равнине одинокий всадник. Он пришпорил персидский пикет. Раздались жесты и крики. Жители Востока били сапогами по бокам лошадей. Из их уст вырвался высокий, пронзительный крик. Погоня началась.
Максимус и остальные, изо всех сил стараясь выскочить из долины слёз, не заметили, как Валериана, Баллисту и других комитов стащили с коней и, покрытых пылью и кровью, увели в плен. У них не было времени взглянуть на остатки римской полевой армии на востоке, окружённой и безнадёжно застывшей на холме. Всего в двух полётах стрелы позади них находился большой отряд лёгкой кавалерии Сасанидов. Они мчались к холмам на северо-западе.
Тьма спасла их. Казалось, прошла целая вечность, и вдруг она наступила. Темная, темная ночь; ночь перед новолунием. Калгак, которого Баллиста выбрал своим командиром, приказал им вернуться на юго-восток. Через некоторое время он нашел место, где они могли затаиться. Местность здесь представляла собой холмы, местами переходящие в горы. На склоне одной из них лежала впадина, достаточно глубокая и широкая, чтобы укрыть одиннадцать человек с лошадьми. Рядом протекал небольшой ручей. Поглаживая Бледного Коня, коня, которого доверила ему Баллиста, Максимус одобрил выбор каледонца. Его руки усердно работали, он старался не думать о владельце серого мерина; когда-то его владельце, теперь его патронусе, друге, которого он оставил позади.
На следующее утро Максимус проснулся от звона козьих колокольчиков. Несмотря на то, что прошло много лет с тех пор, как его вывезли в рабство из родной Гибернии и привезли на юг, козьи колокольчики всё ещё звучали экзотично. Хотя они казались чуждыми, они обычно успокаивали, напоминая о мягком, вечном средиземноморском порядке. В то утро всё было иначе. Они приближались.