Император спешился и подозвал своего боевого коня. Когда его вывели вперёд, сенаторы сгрудились. От них исходило уязвлённое достоинство. Это были люди отца Галлиена. Император Валериан доверял им. Он вырос среди многих из них; он был одним из них. Людей вроде старика Феликса, который был консулом не менее двадцати трёх лет назад. Ему было под семьдесят, но Валериан доверил ему защиту Византии от готов всего три года назад. Затем был ещё более пожилой и многоликий Гай Юлий Аквилий Аспасий Патерн, который правил Африкой в год консульства Феликса и сам занимал эту должность в ещё более отдалённые времена.
На мгновение Галлиен подумал, что не стоило оскорблять их достоинство ради шуток солдат. Справедливости ради, готы не захватили Византию, и Африке не причинили никакого вреда. Но гонка сенаторов была закончена. В золотой век, когда империя покоряла всё, что попадалось ей на глаза, – даже в серебряный, когда она легко держалась, – её армиями могли командовать пожилые землевладельцы-любители, которым было комфортнее проектировать экзотический рыбный садок, чем потеть на марше. Но это был новый век. Суровый век железа и ржавчины. Он требовал жёсткого, нового типа человека. Он требовал недавно сформированных Галлиеном протекторов.
Даже в век железа и ржавчины предыдущий год выдался неудачным. В конце сезона военных действий, когда листья на севере уже желтели, алеманны прорвались через границу между верховьями Рейна и Дуная. Наместник Реции был убит в битве, его армия разгромлена. Алеманны хлынули вперед и пересекли Альпы. Безоружная Италия оказалась в их власти. Галлиен прервал свою кампанию на крайнем севере, у океана, и отчаянно бросился в погоню, едва успев перебраться через горы, прежде чем снег закрыл перевалы. Как только он и его полевая армия отступили, другой союз германцев, франки, переправился через Рейн. Римских войск не хватало, чтобы противостоять им или хотя бы преследовать их.
Слава Гераклу, подумал Галлиен, что его второй сын, цезарь Салонин, в безопасности у Сильвана, герцога Рейнской границы, за крепкими стенами Колонии Агриппинской. Сильван был хорошим человеком. Он не допустит, чтобы императорскому принцу причинили вред. Галлиен отогнал от себя мысль о своём старшем сыне, прекрасном и мёртвом Валериане Младшем. Прошло всего два года с тех пор, как мальчик погиб на Дунае. Злые слухи пытались свалить вину на Ингенуя, наместника Паннонии. Но это невозможно. Ингений был порядочным человеком, беззаветно преданным императорскому дому. Боги пожелали, чтобы дорогой мальчик умер. С этим нужно было просто смириться. Найди утешение в философии, с этим нужно было просто смириться.
Галлиен не догнал алеманнов прошлой осенью. Они зимовали в Италии, франки – в Галлии. Варвары опустошили земли вокруг их квартир. Зима выдалась суровой: железо и ржавчина.
По воле богов, этот год начался для римлян удачнее. Сначала, весной, Галлиен в Аквилею получил известие об очередном вторжении северных варваров, отраженном. Тысячи сарматских всадников переправились через Дунай в Паннонию, но были сокрушительно разбиты Ингением. Затем прибыли гонцы, сообщавшие об отражении алеманнов из Рима. По правде говоря, большая часть заслуги принадлежала брату Галлиена, Лицинию. Но на этот раз свою роль сыграли и некоторые сенаторы. Такие, как префект города Секулярис и отец сената Ареллий Фуск. С содрогнувшись почти физически, Галлиен вспомнил, как читал, как, чтобы поддержать боевой дух, его приказ отправить младшего сына Мариниана в безопасное место на Сицилии был проигнорирован. Маленького принца провели перед наспех собранной армией. К счастью для Лициния, эта новость пришла в украшенном лаврами победном письме.
События продолжали развиваться благоприятно для римлян. Ютунги и семноны, два племени, входивших в союз алеманнов, отделились от основных сил и рано утром отступили домой. Как Галлиен сообщил войскам, новый исполняющий обязанности наместника Реции уничтожил их по ту сторону Альп. Симплициний Гениал добился успеха в Реции. Теперь Галлиену оставалось добить оставшихся алеманнов здесь, на равнине перед стенами Медиолана.
«Варвары делают что-то еще», — в голосе старого сенатора Феликса слышалась личная обида.