Баллиста стоял на носу «Лупы», триремы, несущей его знамя. Он смотрел в небо. Облака, скользящие по диску луны, делали её бесконечно далёкой. Перед лицом такой необъятности человечество казалось таким маленьким. Большинство утешений было направлено на то, чтобы подчеркнуть так называемую ничтожность горя на фоне чудовищности чего-то другого. Баллиста с отвращением вспомнил знаменитое письмо Сульпиция Руфа о смерти дочери Цицерона. Не стоит слишком глубоко переживать свою личную скорбь, когда такие люди, как мы, потеряли всё, что нам дорого: наше почётное имя, отечество, dignitas, все наши почести. Цицерон ответил, что это помогло. Как могли даже ограниченные лидеры разваливающейся олигархии мыслить столь отвратительно?
Гораздо лучше утешение Плутарха своей жене. Несмотря на утомительное повторение необходимости самообладания, несмотря на то, что он распространял очевидную ложь о том, что поддаваться горю так же плохо, как поддаваться удовольствию, среди всех философских банальностей таилась подлинная скорбь отца по потерянному ребёнку: самое восхитительное на свете – обнимать, видеть, слышать её.
Время – великий целитель. Каждый из них говорил это. Все великие умы – Плутарх, Сенека и все остальные – скатились до уровня няньки-успокоительницы: ну, ну, время всё исправит. И, что печально, отчасти это было правдой.
Баллиста начал чувствовать себя немного лучше. Джулия и сыновья больше не занимали его мысли постоянно. Теперь он просыпался лишь с расплывчатым ощущением чего-то неладного, прежде чем потеря жены и сыновей заполнила его разум. Время от времени в течение дня он совсем о них не думал. Потом вспоминал и чувствовал вину за свою невнимательность.
По крайней мере, он больше не бредил. Его мысли больше не были бурлящим, бессвязным буйством боли, мести и еврипидовской трагедии. В Себасте Баллиста побрился, вымылся и подстригся. Старый Плутарх писал что-то вроде того, что забота о внешнем помогает внутреннему человеку. Баллиста задавался вопросом, возможно ли испытывать какие-либо эмоции, не отфильтрованные через мысли других. Только ли прочитанное или услышанное облекает чувства в слова или же формирует их, искажает, придавая им иные формы? Как бы то ни было, разве это делает эмоции менее реальными?
За спиной Баллисты раздался театральное покашливание. С Калгаком был персидский принц Валаш. Пока нельзя было сказать, что сын царя царей был слишком благодарен за сохранение жизни. Возможно, недоброжелательно подумал Баллиста, к радости Шапура, возвращение к отцу, с выкупом или без, может оказаться не таким уж лёгким. Или, может быть, он просто не доверял человеку, которого его воины – воины, теперь лежавшие, изуродованные, на дне пропасти, называемой местом крови, – считали демоном смерти.
«Персами в Корикусе командует фрамадар по имени Зик Забриган, — сказал Баллиста по-персидски. — Его положение неустойчиво. Утром мы пойдём и поговорим с ним».
Валаш снисходительно улыбнулся. «Теперь я понимаю, почему ты так стремился меня спасти. Ты думаешь, я помогу тебе уговорить Зика Забригана сдаться? Я этого не сделаю».
«Ты меня не понимаешь». Баллиста не собирался признаваться, что спас бы всех людей Валаша, если бы чувствовал себя в силах. «Мне плевать, поговоришь ты с ним или нет. И мне плевать, сложат ли его люди оружие или все умрут».
Валаш молча сердито посмотрел на него.
«Но я подумал», продолжил Баллиста, «что вы, возможно, предпочтете, чтобы они не попали в руки Требеллиана и его грубых киликийцев».
Валаш сделал знак, отводящий дурной глаз. «Ты, может, и не Насу, но ты — любитель лжи, истинный последователь Друга. Однажды Мазда снова предаст тебя в руки праведников».
Баллиста слишком устала, не физически, а эмоционально, чтобы иметь силы злиться.
Максимус вышел из тени и сделал это за него. «Ты обязан ему жизнью. Если у тебя есть хоть капля чести, держи язык за зубами».
Высокая, худая фигура обернулась, потянувшись за длинным мечом, которого не было на поясе. Сыновьям дома Сасана никто не напоминал об их чести, особенно неарийцы. Валаш взял себя в руки. «Ты прав». Он повернулся к Баллисте. «Хотя я тебя и не просил, я в долгу перед тобой». С прирожденной грацией он совершил проскинезис: лёгкий, изящный поклон, коснувшись губ пальцами. «Но я не буду уговаривать фрамадара Зика Забригана сдаться. Я знаю, что в ваших транспортах нет солдат. Я не буду ему лгать».
Баллиста улыбнулась. «Чтобы ездить верхом, стреляй из лука и избегай лжи».