На Дунае восстание Ингенуя также было подавлено. В данном случае, самим Галлиеном. Под Мурсой была одержана блистательная победа, очередной триумф комитатуса, новой мобильной конницы императора, очередной успех тактики ложного отступления. Пусть сенаторы старой закалки ворчат, что это не по-римски. Они ошибались. Это было идеально для кавалерии. Римляне всегда перенимали эффективные методы своих врагов.
Конечно, как только Галлиен и его комитат отбыли на Запад, там вспыхнуло новое восстание. Но гонец, приближавшийся к трону, имел последнее доказательство того, что Регалиан, наместник Нижней Паннонии, разделил судьбу Ингенуя.
Граница по Дунаю снова была прочной. Не стеснённый чрезмерной приверженностью римским традициям, Галлиен начал переговоры с Атталом, царём маркоманов. Теперь, в обмен на земли в провинции Верхняя Паннония, этот свирепый германский правитель защищал мирные города и поля от своих волосатых родственников, живших севернее. А ещё была Пиппа. Чтобы скрепить договор, Аттал отдал свою дочь Галлиену. Германец брал только одну жену, если только он не был важной персоной, а брать больше одной было необходимо. Кто мог быть важнее римского императора? В глазах Пиппы она была его второй женой; по римским меркам – наложницей. Но какой наложницей! Галлиен позволил своим мыслям пробежаться по её телу – высокой, стройной; к тому же светловолосой – одному из его любимых типов. Девственницей по прибытии, она, будучи обузданной, не могла быть более увлечена тем, что старый император Домициан называл «борьбой в постели». Пиппа, милая варварша Галлиена, была именно такой, как он любил. Закончив свои обязанности в этом совете, Галлиен мог наслаждаться послеобеденным отдыхом. Секс и выпивка всегда отвлекали его от действительности.
Посланник вставал после проскинезы. Галлиен жестом велел ему показать, что он принёс.
Мужчина поставил мешок на пол, принялся возиться с туго завязанными ремнями. Появился неприятный запах.
Встав, гонец вытащил голову за волосы. Почерневшая, с широко раскрытыми глазами, с губами, обнажающими зубы от начавшегося разложения, она напоминала изображение Медузы. Регалиан, римский сенатор, потомок древних царей Дакии – вот его конец.
Галлиен бесстрастно разглядывал это отвратительное существо. Он подумал, не является ли охота за головами исконным обычаем роксоланов, сарматских варваров, которых он натравил на Регалиана. Они были кочевниками, поедателями плоти и молокососами. Он помнил, что они позволяли своим женщинам скакать вместе с ними на битву. Но насчёт отрубания голов он не был уверен. Возможно, один из прикомандированных им офицеров, Камсисолей или Целер Венериан, сообщил им о правильном римском протоколе для трупов мужчин, осмеливавшихся надеть пурпур, а затем проигравших.
Живой император смотрел на мёртвого самозванца. Что делать с головой? Отправить её в Рим – едкое послание всем сенаторам, замышляющим измену? Насадить её здесь на пику, чтобы воодушевить армию?
«Sic transit gloria mundi», — ровным голосом произнес Галлиен. — «Унеси его и похорони как положено».
Продолжая держать его за волосы, посланник попятился назад. Аб-адмистрибус Гермиан проводил его.
Галлиен не видел смысла тратить время на бесполезную имитацию открытой дискуссии. Присутствующие сенаторы, возможно, и ожидали этого, но ни высшие военачальники, ни руководители императорских бюро не смутились бы.
«Комитесы, — начал Галлиен, — зима уже близко. Наказание ренегатов и убийц в Галлии придётся отложить до следующего года». Он заставил себя улыбнуться. «Res Publica должна пережить зиму без атребатических плащей».
Раздался вежливый, хотя и льстивый смех.
Через два дня комитат снимется с лагеря и пересечёт Альпы, чтобы разбить зимние квартиры на севере Италии, в районе Медиолана. Пусть каждый исполнит свой долг и сделает всё как надо.
Члены консилиума, как один, отдали честь. «Мы исполним приказ и будем готовы к любому приказу».