Баллиста никогда не страдала страхом высоты. И это к лучшему. Клетка ужасно качнулась, раскачиваясь над пустотой. Каменная стена казалась острой и беспощадной. Долина была далеко внизу.
Ни звука не доносилось от хорошо смазанных лебёдок, но неизбежно скрипели доски, а верёвки, казалось, гудели от напряжения, когда клетка начала рывками опускаться. Однажды порыв ветра грозил разбить хлипкую деревянную клетку о скалу. Баллиста цепко держался за прутья. Пятеро солдат, сопровождавших его, ругались или молились, смотря по настроению.
Баллиста взглянула вниз, на головокружительный обрыв. По тропам сновали похожие на муравьёв фигуры. Если повезёт, разбойники в пещерах будут слишком отвлечены солдатами, прибывающими сверху, словно deus ex machina, чтобы помешать тем, кто внизу.
Вход в первую пещеру представлял собой грубый чёрный овал среди розово-серых скал. Было слишком темно, чтобы разглядеть что-то глубоко внутри. Баллиста едва заметил движение. Он приказал своим людям стрелять. Осторожно двигаясь, они передали друг другу единственный догорающий факел и зажгли пропитанные смолой тряпки, обвязанные вокруг наконечников стрел. Команда – и снаряды улетели. Не успели рассеяться тонкие, маслянистые струйки дыма, как из пещеры раздались крики.
«Сдавайтесь!» — крикнул Баллиста по-гречески. «Все старики, женщины и дети будут пощажены».
Ответа не было. Баллиста снова попытался заговорить на латыни. Ответа всё ещё не было. Он махнул рукой, чтобы дать ещё залп. Он взглянул вниз. Поднимающимся войскам предстояло ещё очень долгое восхождение. Оглянувшись, он заметил слабое свечение в пещере. Должно быть, там что-то светилось.
Из глубины пещеры показалась фигура. Баллиста сделал знак своим лучникам не стрелять. Мужчина средних лет, элегантно одетый, презрительно посмотрел на солдат. В руке он держал обнажённый меч.
«Сложите оружие!» — крикнул Баллиста по-гречески. «Сдавайтесь. Женщины, дети, старики — все будут пощажены».
Мужчина рассмеялся. «Разве от вас, римлян, нигде нет безопасности – даже в самой скромной деревне, в самой удалённой пещере?» Он говорил на образованном греческом. «Даже ваши собственные писатели признают, что вы создаёте пустыню и называете это миром».
Нелепость происходящего поразила Баллисту: он висел на полпути вниз по скале, а еврейский разбойник цитировал ему Тацита на чистом аттическом греческом языке.
«Покажи себя мужчиной, — крикнул Баллиста. — Сдайся и спаси своих близких».
«Я покажу тебе, что я мужчина». Он повернулся и крикнул в пещеру на языке, которого Баллиста не знал — предположительно, на иврите или арамейском.
Вышла женщина, ведя мальчика лет десяти. Мужчина взял мальчика за руку. Женщина упала на колени, попеременно хватаясь то за колени мальчика, то за колени мужчины. Рыдая, она умоляла его на том же языке, что и он.
Мужчина резко заговорил с ней, отмахнулся. Она неохотно попятилась.
Мужчина взъерошил мальчику волосы. Он нежно заговорил с ним. Затем он схватил мальчика за подбородок и оттянул его назад. Меч сверкнул. Нелегко перерезать кому-то горло. Мальчик попытался вырваться. Мужчине пришлось несколько раз перепилить лезвием его шею. Кровь пропитала ребёнка, руку мужчины. Мальчик извивался и затем обмяк. Мужчина сбросил жалкое тело в пропасть. Оно упало, ударившись о жестокие скалы.
Баллиста и солдаты смотрели в немом ужасе. Этот еврей не был похож ни на одного бандита, с которым они когда-либо сталкивались.
Мужчина снова закричал в пещеру. Ему ответили вопли. Он снова закричал, сердито.
Пожар в пещере, должно быть, распространился. На этот раз, когда женщина выводила ещё одного ребёнка, младшего, их озарило адское оранжевое сияние.
Баллиста прошептал стоявшему рядом солдату: «Стреляй в него».
Мужчина попытался оттолкнуть жену. Она вцепилась. Он вырвал её руки из рук ребёнка. Всё ещё держа её за запястья, он развернул её так, что её сандалии оторвались от земли. Один толчок – и она исчезла. Крик оборвался, когда она впервые ударилась о скалу.
Рядом с баллистой лучник ждал возможности сделать точный выстрел.
Маленький мальчик – слишком маленький, чтобы понимать – шатался на незрелых ножках. Всеотец, ему, должно быть, всего два года – столько же, сколько Дернхельму. Отец потянулся к нему.
Сосредоточившись на своём смертоносном выступлении, мужчина не заметил летящую стрелу. Когда он выпрямился, она попала ему прямо в грудь. Его отбросило назад, руки сжимали торчащее из тела оперение.