И когда всё наконец закончилось, когда Квайетус потушил лампы и тут же уснул, почему она просто оделась в темноте и ушла? Квайетус лежал на спине, голый, измученный и беззащитный. Где-то в комнате наверняка находилось что-то, что можно было использовать как оружие. Он был без сознания. Почему она не попыталась его убить?
Конечно, она знала причину: её бы поймали и казнили. Дети потеряли бы её, возможно, сами бы пострадали. Даже формулируя эти мысли, она понимала, что это не истинные причины. Она была слишком потрясена и напугана, чтобы действовать. Она вела себя именно так, как римский мужчина ожидал бы от женщины. В отличие от падения Антиохии, она была слаба, робка, нерешительна. Её поведение вызывало у неё отвращение. Её отвращение охватывало весь мир. Этот мир, созданный мужчинами, эта империя, был несправедливым миром.
Они стояли у боковой двери, той, что вела прямо в личные покои Юлии. Антия ждала, явно ожидая, что она что-то скажет. Слова не раздались. Наконец Юлия заговорила: «Я не Лукреция. Я должна защитить своих детей. Никому не рассказывать. Это должен быть наш секрет». Волны, гонимые постоянным юго-западным ветром, с грохотом разбивались о гавань Севастии – так назывался портовый район Кесарии Приморской. Калгак прошёл по южному волнорезу, следуя за ним, когда тот изгибался на север, до самого большого маяка в конце. Высоко на зубчатых стенах солнце поздней весны согревало его плечи. Калгак вспомнил пронизывающий холод той зимней ночи, когда он чуть не погиб на склоне галилейского холма. Боги, как же хорошо быть в тепле и живым; свободным человеком, у которого много времени. Он огляделся.
Слева, в море, неустанно катились белые полосы воды. Одна за другой они с грохотом разбивались о скалы у подножия мола. Брызги взлетали высоко, сверкая на солнце драгоценными камнями. Эти волны были мощными, но в них не было злобы. Они могли убить, но только по рассеянности. В отличие от зимнего шторма, они не имели никакого намерения.
Справа от «Каледонца» в порту кипела жизнь. На рейде три больших торговых судна буксировались открытыми гребными шлюпками. Первое из них уже втягивалось в узкий, обращенный на север вход в гавань между маяком, где стоял Калгак, и домом начальника порта на конце другого волнолома. Внутри, у нескольких причалов, стояли ещё шесть или семь больших круглых судов. Находилось ещё множество небольших каботажных судов и местных рыболовецких лодок, стоявших на стоянке или двигавшихся. В глубине, в самом дальнем углу, была пришвартована императорская трирема.
Хорошо, что порт был загружен. По местному летоисчислению, парусный сезон начинался за одиннадцать дней до мартовских ид, дня, отмеченного двумя праздниками: днем рождения Тихе Кесарийской и днем выхода богини Исиды к воде, чтобы благословить моряков. Этот день давно прошел. Теперь же, за десять дней до июньских календ, даже самые осторожные вынуждены были признать, что время, когда можно было бороздить моря с относительной безопасностью, быстро приближается. Хорошо, что порт был загружен, ведь империя, разделенная на три части, подвергавшаяся нападениям на всех границах, и гражданская война между войсками Галлиена и Макриана, ведущаяся на Балканах, ни в чем нельзя было быть уверенным.
Калгак полагал, что ему следует что-то предпринять, но особой срочности не было. Баллиста, Максимус и войска были на своём последнем задании в Сирии Палестинской. У этой задачи не было конкретной цели, она представляла собой лишь вооружённый марш по Галилее для демонстрации силы. Сопротивления не ожидалось. Дело было не столько в том, что все предыдущие вылазки зимой и весной и множество убитых противников уничтожили его, сколько в том, что местные жители знали об их отступлении. Зачем атаковать опасного врага, который и так готов отступить?
Калгаку всё это казалось тщетным. Евреи были едины в своей враждебности к римскому правлению. Еврейские разбойники или мятежники – как их отличить? – если не хотели сражаться, они просто сливались с населением. Было совершенно ясно, что ни один еврейский патриарх не выдаст римлянам даже самого кровавого убийцу. Всё это было настоящим пинком под зад, которому никто не надавал.
Через два-три дня экспедиция должна была вернуться. Калгак и новый секретарь Гиппофой остались в Кесарии, чтобы привести в порядок свои дела. За исключением пары мелочей, они это сделали. Вернувшись, Баллиста хотел получить возможность отправиться на север, в Антиохию к своей семье. Калгак знал, что Баллиста беспокоится о своей семье, живущей в императорском дворце.
Калгак гадал, какой приём им вообще ждать. Отец и сын Макриан находились на западе. Квиет, единственный представитель императорского дома в Антиохии, особенно ненавидел Баллисту. На протяжении всей своей кампании в Галилее Баллиста постоянно игнорировал один из пунктов своего императорского мандата. Он всегда щадил мальчиков, лишь продавая их в рабство, но не убивая.