Девушка пожимает плечами, по-видимому, соглашаясь. И я выхожу за дверь. Тут же меня встречает абсолютно лысый мужчина. Викин лечащий врач. Пожав друг другу руки, мы возвращаемся в палату.
То, что говорит мне док, несколько выбивает почву у меня из-под ног. Да что там… Я понятия не имею, как об этом вообще заговорить с Викой. Случившееся отравление негативно сказалось на работе практически всех органов. Особенно пострадала печень. Но, за счет вовремя полученного лечения, даже эти последствия удалось минимизировать. Критично другое. Перевожу растерянный взгляд на любимую и вижу — она поняла врача и без перевода.
— Я поняла, Лева… Можешь выдыхать.
— Это же не приговор, Вик. Пятьдесят на пятьдесят. Сейчас такие технологии, что, если не получится зачать… ээээ традиционным путем…
— Лев, я все понимаю. Спасибо.
Она смотрит на меня, и я действительно вижу, что она благодарна. Пусть даже за такую неуклюжую поддержку. Беру ее за руку и говорю со всей уверенностью, на которую только способен:
— Мы справимся. Захочешь малыша — получишь. Как только будешь готова.
Ее глаза расширяются. Не уверен, что это именно те слова, которые она ожидала услышать. Но… Я не мог их не сказать.
— Ты узнала все, что хотела?
— Да.
— Тогда давай уже отпустим доктора и поедим. У меня совсем не осталось времени.
ГЛАВА 9
Сразу же после ухода Льва ко мне пожаловали представители ВАДА. Разговор выдался тяжелым. Хотя, вроде бы, и готова была, и осознавала, на что иду. Но… Рассказывать о том, что люди, с которыми ты работал на одном поприще, многих из которых знал лично, а некоторых даже уважал, замешаны в настолько грязной схеме… Это реально тяжело. Я испытывала двоякие чувства, передавая пароли от облачного хранилища, в котором до этих пор сберегались собранные мною доказательства. С одной стороны, я была убеждена, что поступаю правильно. С другой — понимала, что из-за возможных санкций, таких, как снятие сборной с предстоящей олимпиады, пострадают и честные спортсмены. А я, как никто другой, знала, каким ударом это может стать. Меня тоже пытались снять накануне Олимпиады. Это колоссальный стресс для спортсмена. Это то, чего нельзя допускать в обычных условиях.
Наш разговор с ВАДАвцами длился более двух часов. Сказать, что я устала — ничего не сказать. Кое-как дождавшись их ухода, я, наконец, прилегла. Несмотря на усталость, сон не шёл. Возможно, виной тому были мысли, роем кружащие в моей голове. Сконцентрировавшись на банальном выживании, я не думала о том, как буду жить дальше. Чем заниматься? Теперь же все эти вопросы встали передо мною, что называется, “в полный рост”. Я растерялась… И ужаснулась. Мне тридцать два года. Я оказалась в чужой стране с двумя сменами белья и паспортом. Ни жилья, ни работы, ни каких бы то ни было перспектив. У меня, конечно, были кое-какие деньги на карте, но кто знает, не перекроют ли мне доступ к личному счёту? Я бы даже этому уже не стала удивляться.
А ещё с вероятностью в пятьдесят процентов я не смогу зачать. Не то, чтобы теперь это было уместно, с моими-то проблемами, но… Я безумно, маниакально хочу ребёнка. Как ненормальная, заглядываюсь на чужих малышей, представляя, какой мамой я могла бы стать.
Лев выбил меня из колеи, назвав “мамочкой”. Я понимаю, что он дурачился, и, возможно, раньше я бы не придала этим словам значения, лишний раз убедившись только, что модель «мать — сын» всегда будет стоять между нами. Но сейчас… Это было действительно больно. Ведь беременность стала для меня чудом. Благословением небес. Счастьем, которого я уже давно не испытывала. А когда потеряла ребёнка… Свет померк. Однако меня лишили возможности оплакать своего не рожденного малыша. Практически все время, после выкидыша, я была вынуждена думать исключительно о выживании. Сконцентрировавшись на этой задаче, я гнала от себя все другие мысли и чувства. И вот теперь они обрушились на меня камнепадом. В груди что-то сжимается, комок подкатывает к горлу, и впервые за долгое время горькие, злые слезы прорывают платину моей сдержанности. Я плачу от боли, от бессилия, от страха… За что?! Почему я?
Наверное, у меня перегорели последние предохранители. Не знаю… Я просто не могла прекратить рыдать. И от этого бесилась еще сильнее. Я привыкла все держать под контролем, а тут такая истерика… Встаю с кровати, бреду в ванную. Мне нужно умыться и взять себя в руки. Склоняюсь над умывальником, волосы змеями опускаются в раковину, поднимаю глаза к зеркалу. Чье это отражение? Что это за истеричная блондинка? На полочке прислонилась косметичка. Мой заботливый, чудесный Левка. Все предусмотрел. Открываю молнию, достаю маникюрные ножницы. Они не предназначены для стрижки, но мне все равно. Остервенело кромсаю прядь за прядью, возвращаясь к себе настоящей.