— Все в порядке, — спокойно сказала она. — Продолжай.
Молчание длилось долго, пока Хадсон искал в себе силы продолжить.
— Мы прошли через битву, которая длилась день и ночь. Столько убитых… наших товарищей. Но я знаю, что на стороне врага покойников было не меньше. У нас не было командира, не было карты. Но мы знали, что где-то есть и другие выжившие, и отправились их искать. Мы шли очень долго… и вдруг обнаружили, что оказались так далеко позади голландских позиций, что наткнулись на пороховой склад и… — Здесь он снова замялся, на его челюсти заиграли желваки. — И на оранжевую палатку. Это была лазаретная палатка, полная раненых и умирающих. Мы вошли внутрь. Хотели найти свежей воды, еды и лекарств для зараженной ноги Филиппа. Внутри было двое врачей, которые схватились за шпаги. Несколько пациентов поднялись, другие тоже попытались. Я слышал, как кто-то сдавленно закричал, как те звери в лесу, разрывающие трупы. Этот крик гласил: «Убейте их всех!». На мгновение мне показалось, что это говорил Бром, но это был не он. Нет. Это был не он. Остров заставил меня вспомнить это. Там, на болоте, я собирался убить своего друга. И я вспомнил, что крик принадлежал мне. И мы убили тех врачей, пациентов, которые пытались сопротивляться… Кровь в нас — во мне — закипела от убийств, ярости и ненависти… и мы направили мечи на тех, кто лежал на койках. Мальчишки вдвое моложе меня… старики, измученные своими ранами… Я помню, как некоторые из них пытались пошевелить сломанными руками или ногами в попытке защититься, но мы убивали их и давали раненым понять, что они следующие. Мы молча наблюдали, как они умирают. Вспарывали им животы и глотки. Мы сделали это, потому что я приказал: «Убейте их всех». А потом, когда кровь растеклась по земле, и ею наполнился воздух, мы съели всю найденную там еду, выпили воду и подорвали порох.
Он продемонстрировал Камилле болезненную улыбку под запавшими глазами.
— Это была уже не война. Это было убийство. Я убил четверых беззащитных мужчин. Одного мальчика лет семнадцати, если не меньше. И мужчину, чье лицо было так сильно забинтовано, что он, скорее всего, не понимал, что происходит, пока я не проткнул его клинком. Когда никто уже не шевелился, я вернулся и снова полоснул по мертвым телам. Я был просто обезумевшим зверем, разрывавшим трупы. Вот, почему все попытки казаться благородным воином или солдатом — ложь.
Болезненная улыбка померкла, оставив на его лице пустое выражение, которое напугало Мэтью не на шутку.
— В мирной жизни, — сказал Хадсон Камилле, — меня бы четырежды повесили. А в мире наемников мы просто стискивали зубы и говорили себе, что сделали то, что было необходимо. Ха! Это еще одна ложь. — Он с трудом повернул голову, чтобы посмотреть на Мэтью. — Мы с тобой можем сколько угодно тренироваться с «пустышками». Но, вспоминая то, что я сделал, я больше никогда не смогу держать в руках настоящий меч. Так что какая от меня польза в этом мире?
Мэтью сглотнул и заставил себя ответить:
— Твоя полезность для этого мира не зависит от твоего умения владеть мечом.
— Ну, конечно, — хмыкнул некогда Великий человек. — И кто теперь лжет?
Мэтью не ответил. Просто не смог. Хадсон взял с тарелки последний бисквит, собрал им остатки супа, съел его в два приема и встал.
— Полагаю, пора в гамак, — тихо сказал он, бросив быстрый взгляд на Камиллу. — Спокойной ночи.
Он вышел из камбуза. Спустя еще почти минуту молчания Мэтью не мог заставить себя посмотреть ни на Камиллу, ни на Профессора Фэлла. Решатель проблем счел эту историю из жизни Хадсона неразрешимой, поэтому встал со стула, пожелал обоим спокойной ночи, вышел из камбуза и прошел по коридору к кормовой лестнице. Поднявшись, он прошел через маленькие двойные двери наверху и вышел на палубу. Стояла теплая ночь, легкий бриз наполнял паруса. На корме у самого штурвала висела лампа, а в «вороньем гнезде» горели еще две: одна с красной линзой, освещающая левый борт, а другая с зеленой, освещающая правый.
На палубе было довольно темно, но Луна светила на небе. Пусть она была не полной, она давала достаточно света, чтобы Мэтью мог не споткнуться о моток веревки и не сломать себе шею.
Голова у Мэтью кружилась, как будто он выпил слишком много вина. Он понял, что мог бы сказать остальным, что поднимается сюда, чтобы глотнуть свежего воздуха. Неубедительное оправдание. На самом деле, ему требовалось найти тихое место, чтобы привести свои мысли в порядок вдали от Хадсона и всех остальных. Он дошел почти до носа корабля, затем повернулся к левому борту и так сильно сжал перила, что побоялся преломить их. Впрочем, неизвестно, что победило бы в этой схватке: крепкий испанский дуб или его отчаянные пальцы.