Хагбард рассмеялся.
– Надевая брюки, я натягиваю штанины по очереди, – сказал он, – и не тяну кукурузу за стебель, чтобы помочь ей расти.
– Засунь свой даосизм подальше и дай мне прямой ответ.
– Воспоминание – это всего лишь вопрос сглаживания переходов, – ответил он. – Да, ты вспомнишь. И сумеешь контролировать.
– Ты безумец, – устало произнесла она. – И затягиваешь меня в свою безумную вселенную. Не знаю, почему я по-прежнему тебя люблю.
– Мы его тоже любим, – охотно встрял Сад. – И тоже не знаем почему. Мы ведь даже не занимаемся с ним сексом.
Хагбард прикурил одну из своих вонючих сицилийских сигар.
– Ты считаешь, что я просто перенес в твое сознание мои галлюцинации, – сказал он. – Но все намного сложнее, гораздо сложнее. Эрида – это вечная возможность человеческой души. Она су– шествует совершенно независимо от твоего или моего сознания. И она – та самая возможность, с которой не могут справиться иллюминаты. То, что мы начали здесь прошлой ночью – занимаясь павловским кондиционированием, которое считается тоталитарным, и древней магией, которая считается всего лишь суеверием, – изменит ход истории и сделает наконец возможными реальную свободу и реальную разумность. Возможно, моя мечта безумна, но, если я заражу ею достаточное количество людей, она по определению станет разумной, ибо будет статистической нормой. Пока я программирую тебя – это лишь первый этап. На следующем этапе программировать себя должна ты сама.
– И он сказал правду, – промолвила Стелла. – Я стала самопрограммистом. Те три женщины, которых ты знаешь, были моими творениями. Во мне скрыты все возможности и все женщины, которыми я могла бы, так или иначе, стать, если бы гены и социальная среда были чуть-чуть иными. Нужны лишь небольшие корректировки в биограмме и логограмме.
– Матерь Божья, – глухо пробормотал Джордж. Пожалуй, это был единственно возможный комментарий.
– Оставалась лишь самая малость, – спокойно продолжала она, – устроить так, чтобы самоубийство выглядело правдоподобно. На это ушло некоторое время. Но дело было сделано, и моя прежняя личность официально прекратила свое существование.
Она приняла свою истинную форму.
– О нет, – вскричал Джордж, пошатнувшись. – Этого не может быть! Я еще маленьким мальчиком дрочил на твои фотографии.
– Ты разочарован, что я намного старше, чем тебе казалось?
Она удивленно прищурилась Он заглянул в ее глаза которым неожиданно оказалось тридцать тысяч лет глаза одного из проявлений Лилит Велькор и все аргументы Сада и Мазоха показались ему клоунадой и он увидел мир этими глазами и увидел себя и Джо и Сола и даже Хагбарда обычными мужчинами которым присущи обычные мужские представления и увидел вечное женское опровержение и увидел по ту сторону и выше вечное божественное удивление он заглянул в эти глаза в эти древние сверкающие и радостные глаза и искренне сказал: «Чушь, ничто никогда не сможет меня разочаровать, теперь уже точно». (И Джордж Дорн мимоходом отошел в Нирвану.)
Все категории растворились включая крайне важное различие которое никогда не оспаривали Сад и Мазох различие между научной фантастикой и серьезной литературой НЕТ потому что папа и мама были всегда именно папой и мамой и никогда для разнообразия не становились мамой и папой ты улавливаешь разницу? ты чувствуешь разницу? Ты слышишь одинокий голос когда заблудившись здесь кричишь «я» «я» только я
– Теперь уже точно ничто никогда не сможет меня разочаровать, – сказал Джордж Дорн, вернувшись.
– Со мной такое уже один раз было, – задумчиво добавил он, – один раз, когда я смотрел на мир женскими глазами, но я постарался вычеркнуть это из памяти, вытеснил в подсознание. Это была Первичная Сцена40всей головоломки. Именно тогда я и потерял самоотождествление с Распорядителем Манежа.
– Поднимаю еще на пять, – сказал Уотерхаус, швыряя очередную пятитонную банкноту. – Я убил семерых человек моей собственной расы и помню поименно каждого из них: Марк Сандерс, Фред Робинсон, Дональд Макартур, Понелл Скотт, Энтони Роджерс, Мэри Китинг и Дэвид Дж. Монро. А потом я убил Майло А. Фланагана.
– Что касается меня… – Гарри Койн задумался. – Возможно, я убил многих знаменитостей. Но в то же время у меня есть основание считать, что я никогда никого вообще не убивал. И я не знаю, какой из этих двух вариантов хуже.
– Вот бы мне кто сказал, что я никогда никого в действительности не убивал, – сказал Уотерхаус. – Ну что, ребята, вы собираетесь делать ставки, или как?
– Я хотел убить Вольфганга Зауре, и я убил Вольфганга Зауре, – провозгласил Джон-Джон Диллинджер. – Если это зло, значит, так тому и быть. – Он поставил пятерку.
– Это может принести тебе страдания, – ответил Уотерхаус. – У меня есть только одно утешение. Первых семерых я убил потому, что меня заставили чикагские копы. А последнего я убил по приказу Легиона.
– Я уже собирался закругляться, но теперь передумал, – заявил, посмотрев на него, Гарри Койн. – Ты, оказывается, не такой уж умный. – Он тоже бросил десятитонную банкноту. – Я поднимаю тебе еще на пять. Ты и в самом деле в это веришь?
– Конечно, верю. Ты о чем говоришь? – Отто поставил очередную пятерку.
Выложив на стол свою пятитонку, Диллинджер покачал головой. – Вот черт. По-моему, тебя передержали на морозе.
– Четыре семерки, – сердито сказал Отто, раскрывая свои карты.
– Дерьмо! – ругнулся Гарри Койн. – У меня только пара четверок и пара девяток.
– Обидно бить такими шикарными картами ваши жалкие картишки, – величественно произнес Джон-Джон Диллинджер. Он раскрыл свои карты – восьмерку, девятку, десятку, принцессу и королеву мечей – и загреб все, что было на кону.