Друзья невесело засмеялись и чокнулись.
— Водки хочешь?
Левитан отказывался, но Саврасов заставил его выпить. Алексей Кондратьевич отобрал у юноши все художественные принадлежности, засунул в куст и резко, повелительно сказал:
— Не пущу никуда. Академик Саврасов сегодня отдыхает, и все русское искусство на отдыхе… Маляры! Все равно никто не напишет вторых «Грачей»!
Скопцы! Где им понять земную красоту! Краска у них только разноцветная, а души в ней нету. Труп, раскрашенный труп, а не природа в вашей мазне!
— Жарь их хорошенько, Алексей Кондратьевич! — выкрикнул с наслаждением Иван Кузьмич. — В-вер-но, пророчески говоришь! Кто, кто может, кроме тебя, изобразить вот, например, эту великую картину великого поэта.
И он со слезами, потрясая кулаком, громко прочел:
— Кто, кто поднимет на свои рамена это величие?
Саврасов долго и сурово смотрел на Левитана, не знающего, куда отвести глаза.
— Он, — сказал Алексей Кондратьевич и ткнул юношу пальцем в грудь.
Иван Кузьмич не поверил, переспросил:
— Этот мальчик?
И Саврасов разозлился:
— Или ты больше понимаешь в русской живописи, чем я?
Левитану не пришлось работать в тот вечер. Юношу заставили выпить за русское искусство, за французских колористов-барбизонцев, за пейзажистов всего света, — и Левитан охмелел.
После захода солнца Саврасов, пошатываясь, поднялся. Он держал за горлышко пустую бутылку, размахивал ею и твердил:
— Не-е-т, Алексея Саврасова с ног не повалишь! Саврасов никогда по земле не ползает! Он видит и не ошибается.
Художник прищурил левый глаз и с силой швырнул бутылку в сосну, стоявшую на полянке шагах в тридцати.
— Ур-ра! — закричал Иван Кузьмич, когда Саврасов попал. — Выстрел Вильгельма Телля! Я обнажаю перед тобой голову, славный метатель диска!
Он снял свою измятую шляпу и подбросил ее в воздух. Алексей Кондратьевич торжествовал, радостно усмехаясь.
— Стеклянные брызги, — сказал Левитан Саврасову, — похожи были на серебристый водопад.
— Ну, вы, поэты! — пренебрежительно ответил Алексей Кондратьевич. — Какой там водопад. Не в этом дело! Сила удара какова! Меткость! Сорокаградусная саврасовские глаза не ослепит!.. Шалишь! Не поддадимся!
Юноше пришлось вести и Саврасова и Кондратьева. Стоя они оказались пьянее, чем сидя. Только около полуночи добрались они на квартиру к Ивану Кузьмичу в конце Каланчевской улицы, недалеко от вокзалов.
Поэт Никольского рынка жил в мансарде. На темный чердак взбирались гуськом. Впереди показывал дорогу сам хозяин, за ним шествовал Саврасов, замыкал подъем «на небеса» Левитан. Он был трезвее, и ему доверили зажигать спички, чтобы освещать путь. Еще на лестнице Саврасов вдруг остановился и сказал Кондратьеву:
— Стой, непризнанный Байрон! Дворец твой пуст или наполнен? А то мы должны сначала обеспечить себя на ночь необходимым фуражом и… пресной водой…
— У меня есть спирт и рубец, — ответил Иван Кузьмич.
Саврасов успокоенно и радостно воскликнул:
— Ну, это я люблю! Ползи, друг, дальше. Исаак, зажигай светильник и следуй за мной.
В низенькой чердачной комнате с несколькими стульями, столом и широкой двуспальной кроватью Левитан с трудом отыскал лампу-«молнию». Иван Кузьмич не помнил, где она была. Только излазив по всем закоулкам, Левитан наткнулся на нее под кроватью.
Саврасов громко засмеялся.
— Сочинитель! — произнес он с большим чувством. — Вот это сочинитель! Он трудится всю ночь, тушит свет с петухами и задвигает светильник под свое ложе, чтобы не наступить на него неосторожной ногой поутру. Исаак, внимай бывалым художникам. Рассвет в мансарде и темен и сумрачен…
Иван Кузьмич торжественно подхватил:
— Так жил великий испанец Камоэнс, в сыром подвале, в рубище, без пищи, но свеча его не угасла вовек.
Левитан зажег свет и осмотрелся. Все стены этого нищего жилья взамен обоев по белой штукатурке были покрыты эскизами и этюдами, сделанными углем.