— Боже ты мой! Какое посмешище она из меня делает! — горько и отчаянно пробормотал юноша. — Который раз, дура, по-медвежьи старается вывести меня в люди!
— Полно, — успокоил Николай Павлович, — у хорошенькой женщины грехов нет. У нее даже глупость — достоинство. Что бы она ни наляпала, Третьяков будет только улыбаться и поддакивать. Смотри, она зовет тебя. Иди скорее. Я уверен, что Павел Михайлович покупает «Осенний день».
Женщине не терпелось, она перестала делать знаки брату и примчалась сама, стремительная, горячая, праздничная.
— Ах, какой ты неловкий байбак, Исаак! — прошептала она недовольно. — Ты должен стоять около своей картины, а ты прячешься по углам, будто паук в своей паутине.
Левитан подошел хмурый, растерянный, хотел сунуть руки в карманы, в забывчивости пошарил по бокам и вспомнил, что был не в удобном своем пиджачке, а в этом проклятом сюртуке с одним карманом позади, где-то под болтающимися фалдами.
Павел Михайлович смотрел ласково.
— А я вас уже знаю, — сказал он, — с сестрицей вашей мы давно знакомы… Я наслышан о вас… «Осенний день» мне понравился… Вам, кажется, восемнадцать лет? — неожиданно спросил Третьяков.
Левитан не успел ответить: за него поспешила сестра.
— Да, ему только, только восемнадцать! — громко и горделиво произнесла она. — Он у нас младшенький…
Несносный длинный сестрин язык не давал покоя. Художник в ярости, подчеркнуто грубо, еле владея собой, отстранил сестру и резко сказал:
— За тобой пришел муж… Он в вестибюле тебя дожидается. Иди скорее… Ты с утра на выставке.
Женщина зарозовела от обиды, больно ущипнула брата повыше локтя, но не забыла незаметно от Третьякова оправить братнин сюртук, потянув книзу разошедшиеся в стороны фалды. Третьяков простился с ней с плохо скрываемым удовольствием, взял под руку Левитана и усадил его на ближний диванчик.
— «Осенний день» я готов приобрести, — сказал Павел Михайлович, — давайте торговаться. Если не будете дорожиться, сговоримся. Я заплачу столько, сколько пейзаж действительно стоит. Я купил много картин и немного научился, чтобы и не передавать художникам и не обижать их.
— Я знаю, знаю, — пробормотал Левитан, пораженный своей нежданной удачей, не способный в эту минуту даже думать о деньгах. — Вы, Павел Михайлович, назначайте сами.
Третьяков недовольно насупился.
— Нет, зачем же так, — протянул он сухо. — Художник должен знать себе цену, я никогда сам не назначаю.
Он внимательно всмотрелся в Левитана и понял, что придется сделать исключение: рядом сидел большеглазый, красивый юноша с алыми щеками, курчавый, мечтательный, его не было на земле, он где-то витал.
— Проведите меня в профессорскую, — попросил Павел Михайлович с усмешкой. — Профессора живописи цену деньгам знают. Они не продешевят. Пусть они от вашего имени торгуются со мной.
На следующее утро в Школе живописи, ваяния и зодчества у Левитана было больше завистников, чем друзей. Взволнованный удачей, юноша ходил тихо, задумчиво, стыдливо опуская глаза, когда его поздравляли.
Алексей Кондратьевич пришел в мастерскую после трехнедельного запоя. Саврасов устало и расслабленно говорил, часто зевал, медленно передвигался от одной ученической работы к другой. Наконец он приблизился к Левитану и долго, молча трепал его по плечу.
Обыкновенная история
Картина Левитана висела в Третьяковской галерее. Молодой художник одержал большую победу. Она произвела сильное впечатление на всех близких к художественным кругам. Такие удачи с молодежью случаются редко в жизни.
Но кучке злопыхателей успех Левитана казался простой случайностью. Недоверчивые люди считали, что левитановский успех мелькнет наподобие ракеты, ослепительной и скоро гаснущей.
Дурные предзнаменования не оправдались. Вслед за «Осенним днем» юноша написал пейзаж «Осинник». Оказалось — художник пошел дальше. Пусть он почти повторил в нем останкинскую аллею и тот же треугольник неба вдали, но уже не понадобилось человеческой фигуры для оживления пейзажа, он понятен, поэтичен, трогателен и убедителен сам по себе.
Левитан нашел средства выразить осень, унылую, хмурую, мокрую, в низких обнаженных деревцах осины, в напитавшейся дождями, грязной, словно вспухшей земле. Юноша еще был связан школьными приемами работы — нельзя не поддаться им, имея учителями Саврасова и других выдающихся художников, а все-таки в «Осиннике» уже чувствовалась яркая самобытность будущего певца русской огромной равнины, ее лесов и перелесков, ее необъятных далей, низкого, часто заплаканного, как и левитановский «Осинник», серенького неба. Трудолюбивый Левитан не давал себя забывать. Каждый год на ученических выставках появлялись все новые и новые произведения художника. О них писали в газетах. Юноша с удовольствием читал рецензии. Сестра сохраняла газеты на память, отчеркивая красным карандашом все, касавшееся ее Исаака.