Грибков не знал, как скрасить саврасовскую скуку после запоя, кормил художника на убой, укладывал на пухлые перины, развлекал вечеринками с гармонией и гитарами, вкладывал ему в руки кисть, стараясь увлечь работой — этим могучим испытанным средством от всякой человеческой тоски. Но пристально смотрел умоляющий косой взгляд Саврасова на своего восхищенного почитателя, прося его лишь глоток водки. Сергей Иванович был неумолим.
Алексея Кондратьевича опаивали баварским квасом, кислыми щами, содовой, зельтерской.
Левитан разыскал дом Грибкова. Художника ввели в столовую. Алексей Кондратьевич пил кислый багровый клюквенный морс, до которого был большим охотником. Грибков делал его как-то особенно, никому из домашних не доверяя ответственного производства. На столе стояли два пузатых огромных графина с этим вытрезвительным напитком. Саврасов неловко зашевелился на своем стуле, перестав есть и пить, недовольный, что убежище его было открыто. Левитан это понял и застеснялся. Он поторопился объяснить Алексею Кондратьевичу причину своего появления. Саврасов опросил у Грибкова:
— Можно ему принести картину сюда?
— В любой день и час, — ответил Грибков. Алексей Кондратьевич повернулся к Левитану и сказал:
— Кстати, не один я буду смотреть картину. Пусть она пройдет через грибковскую мастерскую.
— Много чести, много чести, — довольный, зашумел хозяин, — мы ведь со святыми угодниками возимся. Пейзаж у нас только условный. Горочки, деревца чахлые, зелень скупая… Где уж нам учеников Алексея Кондратьевича контролировать, мы богомазы…
Саврасов зажал уши и сказал Левитану:
— Не верь ему. Сам оканчивал курс в Школе живописи на Мясницкой, позднее премию получил за картину «Ссора Ивана Ивановича с Иваном Никифоровичем». У меня и памяти нет, а вещь эту до сих пор помню. Шумела. Завистники ее обступали гурьбой и помалкивали.
Грибков безнадежно махнул рукой и с болью сказал:
— Что вспоминать времена plusquam perfektum (давно прошедшие). Прошли без следов всяких.
— Для кого как, — не согласился Алексей Кондратьевич. — А Общество любителей художества забыл? Кто там за исторические картины сорвал несколько первых премий? Ох ты, богомаз хитрый!
На другой день Левитан принес свою картину. В кабинете Сергея Ивановича за зеленым ломберным столиком играли в винт Саврасов, хозяин и двое каких-то незнакомых людей. Грибков нарочно затевал игру, чтобы проиграть Саврасову, иначе бы он не взял помощи. Алексей Кондратьевич недолго посмотрел картину, взял мелок, которым записывал выигрыши и проигрыши на сукне, и на исподе левитановского пейзажа написал: «Больш. серебр. медаль».
— Одобряю вполне и категорически, — сказал Грибков, — ученик того стоит.
Вдруг один из винтеров, самый старый, сухонький, с маленькими живыми серыми в крапинках глазками, резко проговорил:
— А я нахожу, что картина немного вымучена…
Грибков нашел в картине столько достоинств, что Левитан со страхом поглядывал на Саврасова. Сергей Иванович кричал об учениках, побеждающих своих учителей, приводил в пример Жуковского и Пушкина, ссылался на «жизнеописания» Вазари и закончил:
— Алексей Кондратьевия был бы счастлив покориться своему ученику, произойди такая история. Кто любит всем сердцем искусство, тот иначе и рассуждать не смеет. Без этого искусство развиваться не может. В искусстве было бы тогда лишь количество, а не качество. Неужели вы думаете, что позади нас все уже сделано великими художниками, а впереди остались одни подражания и доделки. Не согласен. Я приветствую каждого юнца, который будет в силах поколотить стариков. Полушки не дам за подражателя. Это — дым от сгоревшего полена.
Саврасов рассеянно рисовал на зеленом сукне елочку, пушистую, осыпанную снегом. Алексей Кондратьевич едва ли слышал и половину яростного спора.