«Неужто спятил?» – предположила Доди, а вслух сказала:
– Я пришла к вам, чтобы узнать, о чем вы говорили с Интрикием Петросом в ту ночь, перед тем, как Петрос был убит.
– Я уже все рассказал. И вам, и кучке других бездельников.
– Мне нужны подробности, – твердо произнесла Доди. – Слово за словом.
– Зачем вам это?
– Чтобы добраться до правды. Чтобы избежать ошибки и не допустить к тотальному сканированию невиновного человека.
– Вы детектив, а не адвокат. Вам нет дела до моей свободы.
– Мне есть дело до своей репутации, господин Постулат. Если окажется, что по моей вине тотальному сканированию подвергли невиновного, я потеряю авторитет, над которым усердно работала много лет.
Узник повернулся к ней. В камере стоял полумрак, кровать была далеко от двери, однако Доди отчетливо разглядела в его темных глазах заинтересованность. Несколько минут он молча смотрел в сторону двери, а Доди стояла и ждала, время от времени оборачиваясь на надзирателя. Тот сидел на верхней ступени лестницы, протирал свою боевую трость краешком формы и делал вид, что не слушает их, хотя его правый заостренный ус то и дело поворачивался на голос.
– Как именно вы собираетесь добраться до правды? – спросил Постулат.
Доди терпеливо повторила:
– Мне необходимо узнать все подробности вашего разговора с Интрикием Петросом. Его слова, его взгляды, обстановка вокруг.
Вдруг Постулат взмахнул руками, да так резко, что по мутному зеркалу воды пробежала едва заметная рябь. Не успела Доди удивиться, как узник оттолкнулся от стены и спрыгнул с возвышения. Воды он не коснулся – вытянув руки вперед, он вышел из пике и пролетел прямо над ее кромкой. Он сделал по камере круг и подлетел к двери, его лицо остановилось прямо напротив лица Доди, а его босые ноги ушли под дождевую воду, по самое колено.
– Простите, пригласить вас к себе я не могу. У меня не прибрано.
– Господин Постулат, ваши ноги…
– Скоро вода уйдет, не беспокойтесь. Вон там под раковиной есть слив. Работает этот слив, как видите, паршиво, но узникам Танцующей башни приходится довольствоваться малым.
Как и в прошлую их встречу, заметный шрам на щеке Постулата перенял на себя все внимание Доди. Шрам резал правую сторону его лица от уха до крупных губ, а сама линия была неровной и крепко натянутой. Еще в тот раз Доди подумала, что шрам выглядел так, словно по лицу Постулата прошлись тупым ножом, да с размаху.
Сегодня длинные темно-русые волосы Постулата лежали на плечах спутанными, эти самые плечи прикрывала полосатая роба, а в остальном левитант выглядел как прежде: спокойно и довольно чудаковато.
– С чего мне начать свой пересказ сегодня? – спросил он и улыбнулся, задействовав только левую сторону лица, отчего могло показаться, что он насмехается.
– Давайте начнем с самого начала. Лишним не будет, – ответила Доди ровно, успев привыкнуть за время допросов к искривленной улыбке граффа. – Вы утверждаете, что в ту ночь, когда Петрос был убит, вы просто прогуливались по улице Пересмешников?
– Я левитант, госпожа Парсо. И мне нравится летать по ночному небу. Если выражаться точнее, в ту ночь я не прогуливался по улице Пересмешников, а пролетал по ней. И чтобы передохнуть, я приземлился на скамейку. – Он дотронулся рукой до подбородка и изобразил задумчивость. – Какой по счету раз я это говорю, как по вашему?
– Когда вы приземлились, на другой скамейке уже сидел Интрикий Петрос. Правильно?
Постулат опять улыбнулся, на этот раз шире, отчего шрам его сильнее натянулся.
– Все правильно.
После он опустил взгляд вниз, к стоящим в воде ногам, и не спеша заговорил.
– Я знал Интрикия Петроса. Он часто заходил к нам в свечную на Скользком бульваре, покупал свечи и твердый парафин. Ему нравились те, что без запаха. В ту ночь я узнал его по высокой шляпе, цилиндром их называют, кажется. Он закашлял, я повернулся. Узнал. Потом поднялся и подсел к Интрикию на его скамейку. Я спросил у него, что он делает здесь в такой поздний час. Он ответил, что только что закончил работу, а теперь он ожидает встречу. С кем – не уточнил. Потом я спрашивал о его работе, интересовался, большой ли сейчас спрос на услуги фонарщика. Он плечами пожимал. Говорил, что спрос-то большой, фонарей в столице хватает, а вот фонарщиков – маловато. Не прибыльное нынче дело, вдобавок трудоемкое, отсюда и дефицит. Еще он сказал, что без тщательного ухода фонари не будут светить так, как им должно, в темное время суток граффы останутся без света, и поэтому его работа – его прямой долг. Видно было, что про ремесло свое он с гордостью говорил, и постоянно оглядывался на переносную лестницу, которую он оставил у ближайшего фонаря. Либо он просто смотрел в ту сторону, ожидая кого-то, не могу точно…