— Это конец! Тайм-блок тоже не работает.
— Спокойно, спокойно — не паникуем. Что могло произойти? Сам блок, инсталлированный в часы реципиента, сломаться не мог. Вероятность этого очень невысока. Значит, дело в настройке системы управления. Блок настраивался на работу с двойным объемом памяти — оператор + реципиент. Что мы имеем сейчас? В наличии только сознание оператора. Вывод — система защиты не распознает меня как допущенного пользователя.
— Куда же делось сознание хозяина тела? Ведь его не могло не быть. Так, вспоминаем инструкцию: «сознание реципиента может быть заблокировано в результате травмы реципиента, повлекшей отключение некоторых мозговых функций...» Но, вроде бы, травмы не ощущаются? Синхронизация осуществлялась, судя по показаниям датчиков, со спокойно спящим человеком. Стоп, а то удушье при переходе— с чем было связано? Удушье?!
А ведь это был не сон. Совсем не сон. Мы слишком поверили показаниям аппаратуры. А человек просто постепенно терял сознание, при низкой температуре и уменьшении поступления кислорода. И теперь единственное сознание в этом теле — мое.
Человек приблизил лицо к плексигласу фонаря. В темном стекле отразилась только светлая кожа верхней части лица с темными провалами глазниц. Все остальное было закрыто кислородной маской.
— Как же ты парень? Не выдержал, уснул? А высота — она ошибок не прощает...
…Ровно-ровно-ровно-ровно... Четыре винта равномерно перемалывают лопастями разреженный воздух. За простроченными рядами заклепок дюралевыми бортами самолета выполняет свою военную работу экипаж бомбардировщика. Бьются в такт человеческие сердца и многоцилиндровые двигатели самолета. Десять человек и машина. Плоть и металл.
Качаются стрелки приборов на панелях у пилотов и борттехников. Точными движениями штурвала летчик компенсирует колебания четырехмоторной громадины. На прокладочном столике карандаш штурмана чертит линии на карте, прокладывая курс домой. Подвывая электроприводом, шевелится центральная турель, ощупывая пространство хоботком 20-миллиметровой пушки ШВАК. В кормовой пулеметной установке и тесных подшассийных кабинах караулят противника крупнокалиберные пулеметы УБТ. Спарка ШКАС в штурманском блистере подозрительно вглядывается вперед. Кажется, люди стали единым целым со своей машиной в стремлении выполнить задание и вернуться домой, на родной аэродром. Осталось немного. Немного...
— Да, видимо, осталось немного. Согласно имеющимся данным этот самолет отбомбился по цели, передал сообщение в штаб и пропал на обратном пути. Судя по расчету времени, это произошло в течение последних трех часов полета. И что с ним произошло, установить не удалось.
Человек сидит неподвижно, откинувшись в узком кресле. Кислородная маска, закрывающая лицо, и гофрированный хобот шланга делают его похожим на инопланетянина. За поцарапанным плексигласом остекления кабины ночная тьма понемногу сменяется предрассветным сумраком. Уже можно различить высокий киль самолета с крупной белой цифрой «4» на руле направления. Под килем можно различить стойку с хвостовым колесом. Плавно двигается широкая лопасть рулей глубины на видимой половине стабилизатора. Поблескивают грани остекления кормовой стрелковой установки.
Однако внутри подшассийной кабины по-прежнему темно — сверху, перекрывая небо, огромным карнизом выступает проклепанная плоскость крыла с лопухами закрылков и элеронов.
— Там это казалось хорошей идеей — внедрить оператора в одного из членов экипажа и проследить, что же произошло. А потом вернуться в свое время. Но произошла случайность— внедрение в умирающего реципиента. И вот я здесь, в 1942 году. Я один, без поддержки всей машинерии будущего и без пути назад...
Кулак сидящего с размаху врезал по турели пулемета. Зловредная железяка мгновенно вернула удар, и острая боль пронзила кисть руки, несмотря на толстую перчатку.
— Да я даже не могу сообщить, что со мной произошло!
В наушниках шлемофона захрипело и прорезался спокойный голос:
— Стрелкам доложить об обстановке. Прием.
— Я центральный, все спокойно.
— Корма, противника не наблюдаю.
— Правый стрелок, фрицев не вижу, товарищ капитан.
В эфире наступила тишина
— Левому стрелку, не слышу доклада. Опять спишь? Прием.
— Все нормально. И раздраженно — Лучше не бывает!
Голос в наушниках резко строжеет:
— Левый стрелок, доложить как положено.
Стоп. Не нужно срываться с нарезки. Вдохнуть, выдохнуть. Отвечать спокойно: