— Я левый стрелок. Противника не наблюдаю, товарищ капитан.
— Гляди у меня! Не посмотрю, что сержант, — всыплю по полной. Усилить осмотрительность, подходим к линии фронта. Это ко всем стрелкам относится. Конец связи.
Снова тишину в наушниках нарушает только шипение несущей частоты и отдаленный гул моторов.
— Странно. Это не первое задание по внедрению. Но вот раньше разговаривал с людьми, окружающими реципиента, и не испытывал особых эмоций. Разве что в первые заброски. Наверное, потому что ощущал себя в безопасности за прочной броней тела реципиента. Все беды и боль доставались ему, а я мог просто уйти, когда понимал, что задание выполнено. Теперь же все всерьез. Я знаю, что этот самолет не долетит до аэродрома. И разобьется. А с ним погибнет не реципиент, а я сам. Чтобы выжить, я должен объединиться с этими людьми, которых не могу увидеть, хотя они и находятся в нескольких метрах от меня. Я знаю их только по голосам, Моя жизнь зависит от них, также как и их жизни — от меня. От меня — стрелка подшассийной установки — Александра Пантелеева.
Человек усмехнулся под кислородной маской:
— Как там пелось в старом фильме про летчиков этой войны:
«Будешь ты стрелком-радистом.
А в душе пилот.
Будешь ты летать со свистом.
Задом наперед.»
— Итак, самолет не вернулся на базу. Какая могла быть причина? Вариантов много: катастрофа из-за поломки матчасти, сбит зенитной артиллерией, сбит вражескими истребителями. Или сочетание всех трех вариантов. На первые два варианта я повлиять не могу. Попадание зенитного снаряда на такой высоте — это скорее случайность. Выход из строя каких-то узлов самолета? Тоже мне не подконтрольно. Изменить можно только третий. Следовательно — что? Правильно, необходимо проверить свое оружие.
Взяться за деревянные рукоятки управления пулеметом. Поводить стволом вверх — вниз, вправо-влево. Серьезная машина. И тяжелая. Удастся ли быстро менять направление огня? Сектор обстрела по горизонтали — чуть ли не 180 градусов. По вертикали — прямо и вниз, градусов 50–60. Зато в секторе стрельбы располагается стабилизатор и киль самолета. Не влепить бы в них.
Из патронного ящика тянется металлическая лента с торчащими «зубами» вставленных патронов. Сколько их там? Судя по размерам ящика — штук 150–200. Негусто. Особенно для неопытного стрелка. Это ведь не компьютерная игра, где можно придавить гашетку и поливать как из шланга. Кстати, о гашетке. Вот она, установлена на правой рукоятке. Большой крючок, и что интересно — не качающийся на оси, а скользящий продольно по направляющему пазу. И правильно, что большой, а иначе рукой в меховой перчатке и не взяться. Сверху стоит перекидной «флажок», очевидно, предохранитель. С правой стороны пулемета торчит рычаг перезарядки. А заряжен ли пулемет? Нужно проверить — тянем за рукоять перезарядки... Тянем... Тянем, черт ее дери! Только рванув изо всех сил, удалось сдвинуть рычаг. С лязгом подвижные части затвора отошли назад и остановились. Патронная лента переместилась вперед, подав патрон на линию заряжания. Теперь — к бою — готов. Непонятно только: тут что, так и положено, летать с незаряженным пулеметом? Или стрелок пружины берег? Спросить не у кого. Я теперь стрелок.
Пока заряжал оружие, даже вспотел. Фух-х. А кислородная маска снова обрастает сосульками. Нужно постоянно контролировать подачу кислорода. Иначе можно повторить судьбу хозяина тела.
Ладно, теперь смотрим в прицел — маленькое стеклышко с нанесенной сеткой. Да уж, ни баллистический вычислитель, ни лазерный дальномер здесь явно не предусмотрены. Но ведь прежний хозяин тела как-то мог воевать? И я смогу! Должен справиться. Обязан.
Конечно, я отлично знаю про разницу между теорией и практикой. И недаром, на инструктажах, забрасываемым операторам обязательно внушают истину: «Не мешай реципиенту воевать!». Но выбора — нет.
За мутноватым остеклением фонаря понемногу разгорается позднее зимнее утро. Бугристая поверхность облачного слоя проплывает ниже самолета. Машину ощутимо потряхивает воздушными потоками, как автомобиль, едущий по ухабистой дороге. Холодные сквозняки гуляют по тесной кабине. Наверное, пилоты в своей кабине сейчас вовсю борются с штурвалами, удерживая самолет на курсе. Или здесь уже есть автопилот? Впрочем, какая мне разница?
Сейчас я единственный человек на борту, знающий судьбу самолета и экипажа. Хотя и всего на пару часов вперед. Но дальше и её не будет.
И это знание давит на душу как многотонный монолит. Я провел в этом времени всего час. Никогда не видел других членов экипажа. Разве что размазанную тень в остеклении кормового блистера. Я слышу только их голоса: спокойный голос командира с характерным московским «аканьем», по-северному медлительный — стрелок центральной башни с восточным акцентом — мой собрат, стрелок правой подшассийной установки, торопливая скороговорка стрелка кормовой огневой точки. Не прозвучали в эфире голоса борттехников, второго пилота, штурмана... Всё равно, сейчас эти люди летят рядом со мной. В одном самолете. И судьба у нас одна на всех — пусть и короткая.