Я не могу больше относиться к ним как к фигуркам из прошлого. Все изменилось. Думаю, рано или поздно, это все равно бы случилось.
Почему нас не предупреждали об этом более опытные операторы? Или предупреждали, но мы не понимали их? Что толку теперь думать на эту тему. Осталась пара часов лета до аэродрома. До которого мы не долетим.
...Ровно…ровно…ровно... БЗАНГ — мощный хлопок сотрясает самолет. Машину качнуло в воздухе. Что это? Что-то произошло, там, с другой стороны самолета, которая мне не видна! Похоже, двух часов у нас не будет...
В СПУ раздаются встревоженные голоса:
— Бортмеханикам доложить о повреждениях. Прием... Повторяю, доложить о повреждениях. Как слышите?
— Командир, подож... Сейчас, смотрим... Помощник полез в крыло...
Самолет плавно теряет высоту. Пилот ведет машину по «ниточке», опасаясь сделать резкое движение рулями. И это самое верное решение, пока не будет полной ясности с состоянием техники.
Наконец слышен доклад борттехника. И он не утешителен:
— Командир, дело плохо. Лопнула труба переднего лонжерона правого крыла. Плоскость «дышит» как живая. Отошла система управления элеронами. Начинают расходиться бензопроводы правой группы моторов. Пока не начался пожар, нужно глушить правые движки.
В эфире застывает напряженная тишина. Доклад борттехника слышал весь экипаж. Каждый понимает, что ситуация критическая. Сейчас огромный груз ответственности лег на плечи командира воздушного корабля. Прикажет летчик покинуть машину с парашютами — но самолет еще над вражеской территорией. Это верный плен. Продолжить полет — а где гарантия, что самолет не развалится в воздухе или не полыхнет громадным факелом? Щелчок СПУ бьет по натянутым нервам:
— Штурман, сколько до линии фронта?
Секундная заминка:
— Еще полсотни километров.
— Понял тебя — и снова тишина. А вслед затем, почти нежный голос командира:
— Правый стрелок, Бердыев, как себя чувствуешь?
— Штаны пока сухие, товарищ командир! — но по голосу слышно, что стрелку вовсе не так весело, как он пытается показать.
— Не укачивает?
— Да нет. Тут как в люльке...
— Так ты смотри, не усни...— и тональность голоса резко меняется:
— Борттехник, правые моторы вывести на режим малого газа. Послать помощника в крыло для постоянного наблюдения за бензопроводами.
— Товарищ командир, ведь моторы же остынут и заглохнут, если на малом газу держать.
— Руками грейте, дышите на радиаторы, делайте что хотите— моторы должны работать, это приказ.
Борттехник молчит. Он отлично понимает правоту слов командира. На самолете нет системы флюгирования винтов. И если остановить двигатели, то лопасти воздушных винтов упрутся в набегающий поток огромными щитами, еще больше надламывая поврежденный лонжерон. Пока винты вращаются, хотя бы и медленно, есть шанс, что пилотам удастся вести машину ровно, парируя «кривую» тягу моторов. Борттехник поворачивает голову и натыкается на ждущий взгляд своего помощника. Утвердительно кивает:
— Давай.
Они давно летают вместе и понимают друг друга без длинных разговоров. Ясно, что в случае разрыва бензопроводов, шансы выбраться из недр крыла и спастись будут минимальными. Помощник молча исчезает в боковом люке. Борттехник окидывает взглядом свою приборную панель — необходимо удержать режимы правых моторов «на грани» и не допустить остановки.
Метр за метром покалеченная машина теряет высоту и наконец, как корабль, получивший смертельную пробоину, погружается в глубину облачного слоя.
Ствол турельного пулемета левой подшассийной установки размеренно поворачивается то вправо, то влево. Вращение тяжелой турели позволяет лучше контролировать пространство в рабочем секторе. А также помогает согреться стрелку. Но вот тяжелые мысли работа отогнать не в силах:
— Значит, говоришь, «попадание зенитного снаряда на такой высоте маловероятно»? А на ТАКОЙ?
Под самолетом проносятся хорошо различимые леса, укрытые снегом поля, редкие дороги. Только, какое там к черту— «проносятся»? Скорее проползают как сонные улитки. Путевая скорость упала, наверное, вдвое. Свет солнца безжалостно высвечивает в морозной дымке зимнего неба темный силуэт огромного четырехмоторного самолета. Коричнево-зеленый камуфляж не выдавал машину в ночном небе, а днем, на фоне заснеженной земли, делает окрас машины кричаще-ярким. Может, на самом деле, он и не так ярок, как кажется стрелку левой подшассийной установки. Но каждый раз, когда в его поле зрения вплывает пятнисто-полосатая труба фюзеляжа, ему кажется, будто самолет кричит немецким зенитчикам и истребителям: «Эй, смотрите— вот он я!»