В СПУ тихо, люди сосредоточенно выполняют свою работу. Каждая частица организма, именуемого «экипажем дальнего бомбардировщика ТБ-7», понимает, что вернуться на свой аэродром можно только общими усилиями. Все или никто.
— Да, именно так — все или никто. А еще, у них есть — надежда. Я знаю, что машина не долетит. Но сейчас я тоже член экипажа. И как там говорили древние римляне: «Дум спиро — сперо»? Пока дышу — надеюсь...
Шорох в наушниках шлемофона, голос штурмана:
— Командир, проходим линию фронта.
Долгое молчание, затем голос пилота:
— Стрелки, смотрите внимательнее. Борттехник, как лонжерон?
— Держимся.
— Хорошо.
Откуда-то из-под ног в поле зрения стрелка вплывает кусок поля, перечеркнутый зигзагами траншей. Присыпанные снегом, они выглядят заброшенными и пустыми. Однако почерневшая коробка корпуса какой-то бронемашины, застывшая посреди закопченного круга на обтаявшем снегу, доказывает, что жизнь там есть. И очень горячая.
Исчезает за килем самолета небольшой перелесок, изрытый свежими воронками. И снова внизу потянулись ярко-белые поля.
— Да, ведь мы уже пересекли линию фронта! Под нами своя земля!
Стрелок ожидал, что вот-вот будет команда покинуть машину с парашютами. Ведь не мог же командир всерьез надеяться посадить машину с надломленным крылом? Вместо этого, ранее не слышанный стрелком голос, прохрипел в эфире:
— Я — курсовой стрелок, вижу впереди-выше пару «худых»...
— Стрелкам— к бою!
Команда совершенно излишняя. Доклад по СПУ слышали все. Но, тем не менее, по корпусу самолета как будто пробежала дрожь. А может, и вправду — пробежала? Машина чувствовала тревогу, передающуюся от экипажа, и тоже готовилась к бою.
Дзынь! Турель упирается в правый ограничитель.
— Спокойно, спокойно... Отсюда немецкие истребители все равно не увидеть. Пока они не зайдут с кормовых углов. Но все же лететь навстречу опасности спиной, как-то неприятно. Даже между лопаток зачесалось. Ничего, потерпим. А, может, немцы и не рискнут с нами связываться? Бомбардировщик несет мощное оборонительное вооружение, а про сломанный лонжерон им неизвестно.
— Ну да. А то, что самолет идет днем и на малой высоте, им ни о чем не намекает? Кстати, о высоте— кислородную маску уже можно и снять. Не хватало еще в бою, шлангом за турель зацепиться.
Стрелок с наслаждением содрал с лица надоевшую резину и глубоко вдохнул морозный воздух. Кожу лица, освобожденного от обжимающего намордника, приятно защипало. Выдохнул.
— А теперь — повоюем!
Ведущий пары Ме-109G был чрезвычайно удивлен открывшейся перед ним картиной. Огромный советский ТБ плыл невысоко над землей, без всякого истребительного прикрытия. Встретить такую машину в светлое время суток, было весьма редким событием. Если летом сорок первого «Советы» частенько гнали свои тяжелые бомбардировщики днем, чтобы остановить наступающие «ролики» любой ценой, то к декабрю сорок второго они кое-чему научились. Но не ловушка ли это? Уж слишком заманчивая цель.
Пилот покрутил головой: истребителей с красными звездами не наблюдалось. Хотя они могут прятаться и в облачности. Однако, тогда они слишком далеко ушли от эскортируемого бомбардировщика. И все же лучше подстраховаться. Пройдем мимо бомбардировщика, а затем наберем высоту боевым разворотом и атакуем на догоне. Никуда он не денется. Пилот бросил команду ведомому и двинул вперед ручку управления двигателем. Почти полторы тысячи лошадиных сил двигателя «Даймлер-Бенц» начали разгонять послушное тело «Густава».
Когда два темных крестика вражеских машин проплыли далеко в стороне и начали уменьшаться за кормой бомбардировщика, левый стрелок испытал короткий всплеск эйфории: «Струсили, гады!» Однако напряженная тишина в СПУ настораживала. Никто из экипажа не спешил радоваться. Все продолжали ждать. «Худые» скрылись в облачности... Чтобы спустя несколько мгновений вынырнуть из нее и коптя выхлопом рвануться вдогонку за бомбардировщиком. Все стало абсолютно ясно. Немецкие пилоты убедились, что истребительное прикрытие отсутствует и перешли к решительным действиям.