Как гораздо позже поняла Магдалета, «мужчине» в то время едва исполнилось двадцать, но ей он казался почти стариком, скучным, непонятным. Полусумасшедшим. Его трепет вызывали не сочные спальные девки в деревенском трактире и даже не золото — вечный бог, а гноящиеся язвы, вывихи, переломы, раны с рваными краями, багровые бугры воспалений, чахоточно бледные дети и горящие в лихорадке роженицы с потухшим взглядом…
И если бы кто-нибудь сказал ей, тогдашней, что она еще неоднократно возблагодарит судьбу за встречу с ним, Лекарем в начале своего пути, она бы раздраженно сплюнула и повертела пальцем у виска.
Но решение хозяйки отдать сметливую сироту в помощницы Робби, простолюдину, прибившемуся ко двору слякотной осенью и спасшему хозяина от грудной жабы, в корне изменило всю жизнь Магдалеты.
Она не мыла тарелки — училась различать надписи на бутылочках из темного стекла, а потом — и читать, и писать. Готовить простейшие снадобья. Не путалась с пригожими парнями из охраны — сидела у постелей больных, в точности выполняя распоряжения лекаря, пока он навещал других, таких же больных. После убиралась в его комнате, стирала и чинила его одежду, следила, чтобы он, вечно забывающий о еде, поел… Она не вышла замуж в конце концов за какого-нибудь «принеси-подай», не нарожала детей и не стала доживать в липком болоте повседневной нужды под тяжелой рукой опускающегося все ниже мужа-самодура… Нет. В шестнадцать, влюбленная кошка, она не смогла прогнать этого встрепанного, вечно воняющего камфарой и карболкой Робби, этого отстраненного, дьявольски умного и ужасающе интересного Робби, который завалился к ней однажды в каморку под утро…
А потом, спустя месяц одуряющей страсти и радужно-розовых, заранее обреченных на провал планов, послушно пила все, что вливал в нее любимый лекарь. Делал пометки — и снова вливал. И так, пока она не потеряла ненужный ему плод… Вместе с самой возможностью иметь детей, как выяснилось много позже.
Через полгода он уехал. Внезапно и насовсем, в какой-то далекий университет, кажется, еще учиться.
А она попыталась повеситься. Неудачно…
Великая Мать, как же она была молода и глупа!
Когда ее выходили, хозяйка строго выговаривала ей, то краснеющей, то бледнеющей от стыда, прямой, стоящей посреди комнаты перед всей челядью. Она ужасно жалела, что полезла в петлю… И — что в ней не сдохла. И еще о многом, многом другом…
И уж точно вряд ли бы она тогда поверила, что спустя годы больше всего будет сожалеть о том, что усвоила слишком мало. Едва ли сотую часть знаний лекаря.
Но кое-что врезалось намертво...
— Pes eguinus. Тяжелый случай, врожденная патология! — восторженно бормотал Робби над орущим, уродливо красным младенцем, пока его мать вяло возилась у печи, даже не глядя в сторону незваных гостей. Мальчик лежал на животе, а его ножки, согнутые в коленях, смотрели друг на друга. Но не так, как бывает обычно. Лекарь невозмутимо вертел эти корявые ножки, самого ревущего ребенка, нажимал, сгибал и восхищался. В памяти Магдалеты крепко засели слова: «навсегда», «ковылять» и «боль».
А ступни Лиссы были вывернуты еще больше.
Старая нянечка всхлипнула и принялась ловить слезы. Нет в них никакого толка, в слезах-то, ничем они здесь не помогут...
В тот раз Робби, еще вонючий зануда — не любимый, изводил ее несколько дней. Его малолетняя, но сообразительная помощница всегда была под рукой и, как и следовало ожидать, быстро превратилась в собеседницу, невольную, безмолвную, вынужденно принимая на себя поток диагнозов и версий лечения.
— Га̀риус Лемм в своем последнем великолепном трактате «О костях человеческих» предполагает, что лубки, наложенные в младенчестве, могут стать первым этапом…
За полночь мастерили эти лубки, и Робби спрашивал:
— Как думаешь, подойдут? — Магдалета молчала, конечно: никто и не ждал ее мнения. — Подойдут, уверен! Завтра и примерим. А потом, когда начнет ходить, надо будет сшить ему башмачки особым образом. Вот смотри, у Лемма есть набросок…
Они все — неудачные младенцы, искалеченные на охоте или работе мужчины, страдающие от болезней женщины, старики, девчонка-помощница — все они были ценным учебным пособием для гениального Лекаря. Не более.