- Ну, какие у тебя на сегодня планы? - спросил дядя Ксавьер Гастона.
Гастон пожал плечами. Планов у него не было.
Зато у дяди Ксавьера были. Мари-Кристин расстроена, следовательно, её нужно немедленно развеселить.
- Тебе нужно проветриться, - сказал он. - Я бы сам тебя свозил куда-нибудь, да у меня на вечер намечено несколько деловых встреч. Банк, адвокаты, скучные люди.
Он сказал, что Гастон единственный из всех свободен, так что пусть он мною и займется.
- Да нет, зачем, - запротестовала я, прекрасно зная, что при малейшем сопротивлении дядя Ксавьер превратится в напористый торнадо.
- Не нет, а да, - бушевал он. - Не спорь. Все решено. Кто тебя вообще спрашивает? Гуляй весь день. Развлекайся. Хватит с меня твоих глупостей. Ешь побольше хлеба.
Так что я улыбнулась и хладнокровно сказала Гастону:
- Если у вас какие-то другие дела...
- Нет, - невозмутимо ответил он. - Никаких. Меня это устраивает.
Я обратилась к Франсуазе:
- А ты? Поедешь с нами? - Вопрос абсолютно безопасный. Я знала, что сегодня её черед водить экскурсии. Она покачала головой. - Как жаль, сказала я без капли жалости.
- Тогда через полчаса, да? - спросил Гастон, отодвигая стул.
- Хорошо.
Я даже не надеялась на такую удачу. Щеки у меня болели от сдерживаемого смеха. Всю дорогу до ворот, сидя рядом с ним в нанятой незадолго машине, я боролась со смехом.
Он был в джинсах и выгоревшей синей рубашке. Я помню каждую деталь. Рукава были закатаны. Я не могла отвести от него глаз: от его кистей, спокойно лежавших на руле, от его коротких, сильных рук, от его профиля. Он смущался. Я улыбалась, как идиотка, во всю широту щек, меня распирало от неудержимого счастья.
- Куда мы едем? - спросила я.
Отъехав на пару миль от городка, он свернул на лесную дорогу, и мы ехали, пока нас не скрыла густая тень дубов.
- Хочешь пройтись? - спросил он.
Мне было все равно, что делать, лишь бы с ним вместе. Мы уходили все дальше и дальше в чащу, и как-то довольно неестественно, смущаясь, перекидывались фразами, как будто до сих пор не знали, о чем говорить, да, в общем, так и было. А потом уже легче, естественнее, легли, обнявшись, в прохладную траву под деревьями. По большей части мы просто смотрели друг на друга, словно где-то на наших лицах или телах содержалось письменное объяснение того, что с нами происходит. Иногда ложились рядом на спины и глядели вверх, сквозь калейдоскоп многослойной листвы, и глупо улыбались. Иногда ложились лицом друг к другу и крепко обнимались, и тогда мир вокруг нас растворялся, дробился на мелкие осколки, словно и свет, и небо, и земля уходили за край сновидения, и единственной реальностью, единственной истиной был поток тепла между его ртом и моим.
Часы шли и шли. Жажда привела нас обратно к машине, и мы съездили в магазин, купили минералки и сока.
- Завтра, - сказал Гастон, - возьмем с собой питье и лед.
Его практичность привела меня в восторг. Не думала, что он может быть таким прагматиком. Я вообще не думала о нем объективно. Мне в голову не приходило, что он может быть наделен какими-то определенными чертами характера. Ведь он - плод моего воображения.
- Ну как, развеселилась? - спросил дядя Ксавьер, когда мы вернулись. Я вся сияла от солнца и счастья, и от всего остального. То, что я прекрасно провела время, вопиюще бросалось в глаза. Дядя Ксавьер победоносно произнес: - Видишь, что значит сменить обстановку. Я же тебе говорил.
- Мы подумываем завтра прогуляться до Горгеса, - небрежно бросила я.
Он кивнул.
- Хорошо. Очень хорошо. Просто отлично.
За обедом я сидела напротив Гастона, лишенная возможности прикоснуться к нему или поймать его взгляд, или сделать что-нибудь такое, что развеет чары. Один раз он под столом незаметно дотронулся до меня ногой, и изнутри меня затопил поток тепла, но внешне я была очень холодна. Внешне я продолжала обсуждать с Tante Матильдой, чем по вкусу отличается блюдо, которое в Англии называют французской фасолью, от того, что во Франции называют фасолью зеленой. До чего было приятно играть в эту бесстрастную, вежливую и опасную игру, тогда как под незыблемой с виду поверхностью каждый нерв до боли жаждал воссоединения. Обед кончился, потом мы пили кофе, мыли посуду, посидели немного в саду с дядей Ксавьером и Селестой, дразня друг друга, чтобы убить время.
- Ну ладно, - наконец, сказала я, зевая. - В постель.
- Так что, хороший у тебя выдался денек? - спросил дядя Ксавьер, когда я наклонилась, чтобы поцеловать его на ночь.
- Прекрасный.
- Ты стала немного счастливее?
Потом я спрашивала себя, не был ли это "самый счастливый день в моей жизни", но "счастливый - это слишком слабо сказано. Он был настолько сложный, запутанный, что одним словом не выразить.
- В постель, - сказала я, сладко потягиваясь.
Позже, когда по трубам перестала бежать вода, и единственным звуком, нарушавшим тишину в доме, было тихое потрескивание остывающих балок, я встала и ощупью пробралась в его комнату. Он лежал на кровати и ждал меня.
Второй день был копией первого. Никто ничего не сказал. А что тут можно сказать? Почему бы дяде и племяннице не провести день вместе, обозревая окрестности, если они оба в отпуске? Мы снова поехали в лес. Ослепленные жарой и друг другом, мы только и делали что лежали, зато выбор ложа был бесконечно разнообразен: мягкая трава, сухая листва, влажный мох, папоротник. Мы без конца целовались, не могли оторваться друг от друга, словно пытаясь остановить какое-то кровотечение. Мы занимались любовью до полного изнеможения. Часами изучали друг друга, запоминая наизусть. Наконец мы смогли говорить. Я снова рассказала ему все с самого начала. Мое повествование обрело более четкую форму. С каждым повтором открывалось все больше смысла.
Ночью, в его комнате, он рассказывал мне про море. Мы фантазировали, и кровать превращалась в лодку, и мы садились в неё и тихо качались на волнах, и был штиль, но вдруг налетал ветер, и лодку уносило в открытое море, все дальше от берега, пока мы не терпели кораблекрушение; но это всегда заканчивалось любовью - вернее, любовь была частью повествования так что эта история никогда не кончалась. Я могла без устали слушать о море. Заставляла его рассказывать о ночных вахтах, о пьянках во время увольнительных в Агадире. Меня поражала мысль, что этот человек, чьи маленькие, нежные пальцы доставляли мне ни с чем не сравнимое наслаждение, умел провести судно через самые бурные, самые коварные моря. Мысль, что он всегда может найти дорогу, ослепляла меня. Это означало полный контроль над миром физического.