Tante Матильда не сводила с меня глаз.
— Что, потеряла аппетит? — спросила она.
Я быстро проглотила кусок помидора. Он камнем застрял у меня в пищеводе.
Дядя Ксавьер тревожно посмотрел на меня.
— Что с тобой? Заболела? — спросил он.
Я покачала головой.
— Перегрелась.
— Нужно носить шляпу, — сказала Tante Матильда.
— Я ей говорила, — сказала Селеста. — Она себе внешность портит.
— Какую внешность? — я изо всех сил старалась вести себя естественно. — Портить уже нечего.
Дядя Ксавьер потянулся ко мне и взял за руку.
— Нет, вы только полюбуйтесь, — неодобрительно проворчал он. И протянул мою руку через стол, чтобы Гастон полюбовался кровоточащими царапинами. — Шрамы, порезы, царапины, синяки.
А он опять ничего не сказал, мой дядя Гастон. На нем была голубая рубашка с расстегнутой верхней пуговицей. Я поймала себя на том, что пялюсь на треугольник волос с медно-красным отливом, начинающийся как раз под ключицами.
— Как поживает Сандрина? — спросила Tante Матильда.
— Замечательно, — ответил дядя Гастон. — Вся в делах. Она сейчас в Риме.
Не представляю, как я высидела до конца обеда. Он длился бесконечно, одно блюдо следовало за другим, и чем дольше он тянулся, тем слабее я понимала, что происходит. Они вели нескончаемые разговоры о ферме, о субсидиях и паразитах, вызывающих заболевания у скота. Они обсуждали деревенские сплетни. Жаловались на засуху. Задавали вежливые вопросы о жене дяди Гастона, у которой было какое-то собственное дело. Я молчала.
— Ты сегодня какая-то тихая, Мари-Кристин, — сказал дядя Ксавьер, сжимая мне руку.
— Как вы съездили в больницу? — спросила я. Ответа на этот вопрос я больше всего ждала и боялась.
Он презрительно фыркнул.
— Пустая трата времени. Я что, похож на больного? — Он широко раскинул руки, предлагая сидящим за столом самим оценить его цветущий вид. — Похоже, что меня надо срочно класть в больницу? Дураки они все, эти врачи. Ни черта не смыслят.
Гастон — у меня язык не поворачивался называть его «дядя Гастон» после всех этих глубоко интимных и изысканных вещей, которые я с ним проделывала в высокой траве утеса — Гастон посмотрел мне прямо в глаза.
— Рад тебя снова видеть, Крис, — сказал он. Его английский был таким же беглым, как у Селесты. — Давненько мы не встречались. С год, наверное.
Я подняла на него остекленевший взгляд. Реальность стремительно теряла всякий смысл. Что теперь происходит?
— Я не помню, — услышала я свой голос.
— Ты тогда как раз вернулась из очередной поездки.
— Правда? — равнодушно сказала я. — Не припоминаю.
— И мы с тобой обедали в том итальянском ресторанчике. Как он назывался-то?
Мне стало ясно, что он задумал. Он намеренно кидает мне мяч, надеясь, что я потеряю равновесие. Он втянул щеки и застучал пальцами по столу, делая вид, что старается вспомнить. Но я не позволю мужчине, даже такому, от которого у меня слабеют коленки, играть со мной в такие игры.
— «Россини», — сказала я. Первое итальянское имя, пришедшее на ум.
Он громко расхохотался.
— «Россини», ну конечно же, «Россини».
— На Эдвард-роуд, — ледяным тоном импровизировала я.
— В «Россини» отменно готовят рыбу, — сказал он. — Ну ладно, расскажи мне, какие перспективы в мире кофейного бизнеса, Крис?
— Да все такие же, — сказала я. Хочешь в игры играть — ради бога. Я тоже недурно играю.
— Ты отлично выглядишь, небось, оттого что преуспеваешь?
— Глупости, — сказал дядя Ксавьер. — Это все солнце, питание и отдых. Поэтому у неё такой здоровый вид.
— Ксавьер сказал, тебе повезло, едва на тот свет не отправилась, сказал Гастон.
— Мы её даже не узнали, когда она приехала, — сказала Селеста.
— Я узнала, — возразила преданная Франсуаза.
Дядя Ксавьер рассмеялся.
— Узнали, узнали. Не говори ерунды.
Селеста шлепнула Бригама по руке.
— Хочешь хлеба — попроси, — рявкнула она. Он заплакал. Дети ужасно устали. Зоя клевала носом, уткнувшись в плечо Франсуазы.
— Отведи детей наверх, Селеста, — сказала Tante Матильда.
Франсуаза сделала движение встать.
— Я отведу, — сказала она.
Не успев подумать, я сказала:
— Сядь. Ты не доела.
— Да нет, почему, — вспыхнув, упрямо сказала Франсуаза. — Я с удовольствием. Правда.
— Сядь и доешь сыр.
Селеста сказала:
— Зря ты вмешиваешься, Мари-Кристин.
— Это твои дети, — гнула я свое. — Сама их и укладывай.
Дядя Ксавьер даже закашлялся от смеха. Я слишком далеко зашла, подумала я. Меня переполняло чувство опасной самоуверенности. Хмурая Селеста с побагровевшей шеей рывком отодвинула стул.