— А почему Крис никогда сюда не ездила? — спросила я.
— Потому что, скорее всего, унаследовала обиду своей матери. И наверняка придерживалась её версии событий. А еще, думаю, она слишком часто лгала. И хотела, чтобы семья ей поверила. Хотела, чтобы они считали, будто ей и одной прекрасно живется, будто у неё отлично идут дела.
— А разве нет? — спросила я.
— Иногда хорошо шли, иногда нет. То, вроде, смотришь — она на вершине мира, а в другой раз приходилось давать ей в долг.
— Значит, она была далеко не той всесильной деловой женщиной, роль которой играла на людях? — полюбопытствовала я.
— Не знаю, — сказал он. — Не знаю, какой она была. Ее было не так легко раскусить. Пару раз её не оказывалось по тому адресу, какой она мне оставляла. Говорила, что пришлось в спешке уезжать. Однажды я поймал её на том, что она пользуется фальшивой фамилией. Она ловко оправдалась. Рассказала очень правдоподобную историю, почему ей приходится жить под чужим именем. Я не задавал лишних вопросов. Пусть живет как хочет, это её дело. Я только наведывался время от времени, чтобы убедиться, что у неё все нормально.
— А Мэл?
Он пожал плечами.
— Они долго были вместе.
— И она целый год решалась на то, чтобы от него уйти?
— А ты сколько решалась?
— Я вообще ничего не решала, — сказала я. — Все получилось само собой.
Но, произнеся эти слова, я поняла, что говорю неправду. Я решалась на это в течение многих лет.
— У них были странные отношения, — сказал Гастон. — Крис делала все, что велит Мэл. Я никогда не мог понять, что она в нем нашла.
— Он сейчас в городе, я с ним разговаривала.
— А он знает, кто ты? — спросил Гастон.
— Думаю, да, знает. Он на это намекнул.
Я рассказала о нашей последней встрече с Мэлом.
— Ты поаккуратней, — сказал Гастон. — Не доверяй ему. — Он снял у меня с живота сухой листок. — Если он сможет в своих интересах воспользоваться тем, что о тебе знает, он обязательно это сделает.
Вдруг я почувствовала, что голос перестал меня слушаться. Только я начала говорить, как тут же разревелась.
— Я совсем запуталась, — прогундосила я.
Он обнял меня за плечи и стал качать и баюкать, пока не прошел страх.
Вернулись мы раздельно. Я пробралась через автостоянку к оранжерее и долго там сидела, а у меня за спиной безымянный пес замер навеки, вонзив клыки в горло кабану. Я поднесла к лицу руки: они до сих пор пахли Гастоном. Втянула запах. Прислонилась спиной к стеклу. Подумала: удивляет ли меня мой поступок?
Нет, не удивлял.
Я рассказала себе о кафе «Акрополис», в качестве теста, но сказка потеряла всю свою колдовскую силу. Она показалась тривиальной и устаревшей. Я знала, что делаю, и делала это со спокойной душой. Удивляло другое: я вдруг поняла, что потратила на Тони шестнадцать лет и ни разу не испытала ничего подобного. В голове у меня наконец-то закрылась дверь, которую, как мне казалось, навсегда заклинило в открытом положении. Закрылась легко и прочно, с финальным щелчком замка.
Когда я открыла глаза, на меня в окно смотрел дядя Ксавьер.
— Ты что тут делаешь? — заворчал он, стуча пальцем по стеклу, чтобы привлечь мое внимание. — Ты не заболела?
— Нет.
Он не поверил. Вошел и пощупал мне лоб.
— А что это у тебя с глазами? — спросил он с негодованием, обвиняя меня в том, что я плакала. — Посмотри на себя. Посмотри, что ты сотворила с лицом. Разве ты несчастна? Что стряслось? Тебе тут не нравится?
— Ну что вы, конечно, нравится.
— Так чего же ты плачешь, а? Дурные вести?
Я покачала головой.
— Значит, ты сидишь тут и плачешь без причины, а? Какая глупышка. Понапрасну тратишь хорошие слезы.
Я засмеялась.
— Так-то лучше. — Он сел рядом. — Ну, рассказывай. Опять тот парень?
— Нет, — сказала я. — Нет, просто мне стало грустно.
— Почему?
— Потому что все кончается.
— Что? Что кончается-то? Ничего не кончается.
Он сидел рядом и молчал за компанию.
— Все-таки что вам сказали в больнице? — спросила я.
— Ой, да что говорят в больницах, — фыркнул он. — Умеренность. Много не есть, не пить, не чувствовать. — Он зашелся от смеха. — Доктора! Да что они вообще понимают!