Гастон осушил свой стакан.
— Пошли, — решительно сказал он.
Мы ехали на машине, пока не нашли дорогу в лес, и там легли на клочок травы, выжженной мертвенным взором солнца. Потом Гастон задремал, а я лежала на боку, смотрела на него, спящего, и пыталась быть честной. Страсть, вот что происходило с нами последние пять дней. Это я понимала. Не понимала я вот чего: было ли в этом нечто большее? Но чем сильнее я думала, тем бесполезнее казался мне сам вопрос. А нужно ли что-то большее? И так хорошо. Я наклонилась и поцеловала его. Он захлопал глазами от удивления. Я наблюдала, как он спросонья не сразу сообразил, что я — не Сандрина. Он улыбнулся. Взял мое лицо в ладони.
— Я люблю тебя, — сказал он. Но не думаю, что оба мы на самом деле в это верили. И все равно отражение, которое я увидела в его глазах, придало мне смелости. В любом случае, я была ему благодарна за то, что он подарил мне столько новых, на удивление материальных образов моего естества.
На обед мы опоздали. Мы сидели за столом друг против друга и чинно обсуждали засуху. Меня смешила абсурдность этой темы. Два часа назад мы целовались как сумасшедшие. Теперь я жую тертую свеклу и слушаю его рассуждения на тему засухи.
— Ну и над чем ты смеешься? — спросил дядя Ксавьер.
— Ни над чем, — ответила я.
— Смеешься без повода. Плачешь тоже без повода. Голова у тебя как решето, — перечислял он факты, свидетельствующие о моем неадекватном поведении. Я дважды заметила, как он смотрит на меня немного смущенно, словно уже не верит, что я это я. Он был необыкновенно молчалив. Может быть, подумала я, в конце концов, не так уж и страшно сказать правду. Больше всего я боялась признаться дяде Ксавьеру, что Крис мертва. Это необходимо было сделать до отъезда, причем сделать самой, глядя ему в лицо. Это был мой долг перед ним, причем долг не единственный. Но как же мне этого не хотелось делать! Я представляла, какой болью наполнятся его глаза, когда он увидит всю громаду моего предательства.
Потом дядя Ксавьер взял бутылку коньяку и увел Гастона в комнату, где обычно решались дела, связанные с фермой.
— Надо потолковать, — сказал он. — Есть дело. Пошли выпьем.
Франсуаза мыла посуду, а я вытирала.
— Я тебя уже несколько дней не видела, — смущенно сказала она. — Тебя все время нет.
Она обиделась, что я про неё забыла. Я извинилась.
— Может, съездим завтра в Фижеак, — предложила она.
— Только не завтра, — ответила я.
— М-м, может, тогда на следующей неделе? — робко спросила она.
Ей так хотелось взять меня в Фижеак. Я и забыла, что играю роль её очаровательной, разъезжающей по всему свету, удачливой кузины. Забыла, что значила для неё Крис.
— Я бы с удовольствием, — сказала я, — но в воскресенье я уезжаю.
— Вот как, — она быстро поправила очки, чтобы спрятать лицо за поднятой рукой.
— В воскресенье? — переспросила Селеста, которая принесла со стола тарелки и уловила последние слова. — Ты слышала, maman? Мари-Кристин говорит, что уезжает в воскресенье.
Tante Матильда, которая наверху утихомиривала разбуянившихся Ричарда и Бригама, закрыла за собой дверь кухни.
— В воскресенье? Что ж, очень жаль.
— Мне тоже жаль, — ответила я по всем нормам вежливости. — Но пора на работу.
— Ну да, разумеется, — сказала она. — Ты им звонила?
— Кому? — я не поняла, кого она имеет в виду.
— На работу. В свою кампанию.
— А-а, — я смутилась, но быстро взяла себя в руки. — Да, звонила, из города.
— Странно, что у тебя нет мобильника, — сказала Селеста.
— Почему, есть, — сказала я. — В Англии. Даже две штуки.
Меня уже тошнило от всей этой скучной, бессмысленной лжи.
Назавтра Гастон разбудил меня рано утром.
— Последний день, — сказал он, пока я одевалась, чтобы незаметно проскользнуть в свою комнату. — Нет, не последний, — сам себе возразил он. — Будут и другие. Сотни других.
И все равно мы невольно думали об этом как об окончательном приговоре, и это было невыносимо. Утро выдалось грустное, суетливое и бесполезное. Мне никак не удавалось побыть с ним. Он был уже далеко, уже вдыхал запах соли и ветра. Мы не могли придумать, что ещё сказать друг другу. Он принялся повторять все заново — планы, обещания, как будто благодаря этим повторам они будут звучать более реалистично. На меня напало оцепенение, когда в полдень он направился к нанятой машине со своими двумя чемоданами.
Проводить его вышла вся семья. Я поцеловала его в щеку, отстраненно, будто он мало знакомый мне человек, с которым я давно потеряла связь. Дядя Ксавьер крепко прижал его к груди и долго не отпускал, потом стал ворчать, что он из-за нас опоздает. Мы махали на прощание машине, но он сделал небрежный жест рукой и ни разу не оглянулся.