День раскалился. Я вернулась в дом, двигаясь с чрезвычайной осторожностью, словно боясь что-нибудь сломать. Пошла к себе в комнату и легла на кровать, уставясь в потолок, который изучила уже до мельчайших деталей. До чего я равнодушна, подумала я. Вот уже и лица его не помню. Сколько ни пыталась я восстановить его в памяти — а я не оставляла попыток — перед глазами у меня все время всплывал дядя Ксавьер. Потом я приняла ванну — от нечего делать, чтобы отвлечься. На всем лежал отпечаток пустоты, нереальности. Ванна, казалось, парила в открытом космосе. Пять дней сплошного безумия, всепоглощающей страсти подействовали на меня как заклятие, со мной происходило что-то странное. Я словно выздоравливала от долгой, изматывающей болезни, как будто я так долго болела, что позабыла, как что выглядит. Ноги дрожали, а голова была легкой, как после высокой температуры, когда все вокруг кажется странным и удивительно красивым. Я целую вечность пролежала в воде, разглядывая кусок блестящего бирюзового мыла. Я терла губкой одну и ту же коленку, снова и снова, потому что она была такой приятной, моя мочалка. Меня захватили очень странные, новые чувства. Я заботливо вытерла и присыпала пудрой свое тело. Я обращалась с ним ужасно бережно, потому что оно было живым в этом странном мире.
Проснулась я после десяти. Оставшееся утро я потратила на то, чтобы проститься с замком. Ходила вокруг, трогая стены, запоминая каждый камень и цвет, заучивая, цветы, пустившие корни в расщелинах, норки, где прячутся ящерицы. Я сделала полный обход по внешнему периметру. Прошла по всем тропкам и полянам. Бродила по комнатам, мысленно фотографируя их, будто мои веки — затворы фотоаппарата.
— Что ты делаешь? — спросил дядя Ксавьер. Я подпрыгнула. В банкетном зале с его гигантскими столами и двумя сводчатыми каминами стояла такая густая тень, что я его не заметила.
— Прощаюсь.
В сумраке он был настолько похож на Гастона, что некоторые мускулы моего тела дали о себе знать. А может, Гастон был так похож на дядю Ксавьера, и все было как раз наоборот? Может, я все это сделала, чтобы заменить одного другим, и это была чистой воды мысленная проекция?
Он фыркнул.
— В каком смысле «прощаешься»?
— Я уезжаю в воскресенье.
— Ну да, так ты же вернешься, — он не спрашивал, а утверждал. Вернешься же. И очень скоро.
Я молчала.
— И зачем тебе вообще ехать? — спросил он. — Не понимаю.
— Работа, — солгала я. — Жить-то мне надо.
— Ну и что? Живи здесь. Ты же можешь здесь жить.
— Нет, не могу.
Он пожал плечами.
— Если дело в деньгах… так это не вопрос, это ерунда — деньги.
— Не в деньгах.
Он долго молчал, потом сказал:
— Мне надо подоить коз.
Мы вместе шли по лугам.
— Мне здесь так нравится, — вырвалось у меня, когда я потеряла бдительность.
Я сидела на краю пустой кормушки и смотрела, как он работает.
— Вчера я принял решение, — сказал он.
— Какое?
Он покачал головой и оттолкнул подоенную козу.
— Да так, — сказал он, — неважно какое. Завтра угощаю тебя обедом.
— Это и есть решение, которое вы приняли?
Я смотрела, как он доит другую козу, как его руки, успокаивая, похлопывают её по костлявому крестцу. И тут мне в голову пришла шальная мысль. Она настолько меня поразила — нет, неверное слово — настолько расстроила, что, пробормотав извинение, я побежала в дом.
За обедом дядя Ксавьер снова был самим собой. Он болтал, смеялся, то и дело подливал мне вина, пока я не потеряла счет выпитому, рассказывал непристойные и, скорее всего, вымышленные историйки о праздничном комитете, членом которого он был. У меня кружилась голова от вина, грусти и оттого, что я так много смеялась. От смеха у меня по щекам текли слезы, и вот-вот грозили перейти в нечто более отчаянное и неконтролируемое.
— Простите, — сказала я. — Я слишком много выпила.
Дядя Ксавьер взял мою руку, но тут же отпустил.
— Ты устала, — сказал он. — Тебе надо поспать.
Я извинилась и поднялась к себе, не дожидаясь, пока подадут сыр. Tante Матильда, должно быть, ушла за мной следом, потому что когда я выглянула из комнаты, собравшись в ванную, она стояла на лестничной площадке.
— Какая-то ты сегодня бледная, — сказала она. — У тебя ничего не болит?
Полагаю, она имела в виду последствия аварии.
— Немного ноги ноют, — сказала я.
— Ты что-нибудь принимала?