Во-первых, потому что меня по-прежнему до безумия к нему тянет.
Во-вторых… во-вторых потому, что мне дико, невыносимо страшно. Эти девочки точно мои сестры, мы все как отражения в разных вариациях, и я цепляюсь за выдранные из себя воспоминания, чтобы воскресить в себе те чувства, которые у меня отняли.
— Привет.
— Привет, — это говорит Лэйс.
Митри мнется, а вот Тай подбегает ко мне и обнимает за талию.
— Нам сказали, что ты потеряла память, — говорит она, запрокидывает голову и добавляет: — Но я все равно тебя люблю.
— Тай, — Лэйс приближается и кладет руку ей на плечо, — позволь Вирне прийти в себя.
Малышка отступает.
Я не знаю, откуда в моей груди рождается спазмом это «малышка», но оно сдавливает грудь настолько, что становится трудно дышать. Тай недавно пошла в школу, и она самая маленькая из нас, но в ее глазах я вижу серьезность, которую мне не показали воспоминания. Или, возможно, раньше ее там попросту не было. Потому что она вместе с нами пережила все то, что произошло на берегу. У миротворцев. Вообще.
Грудь снова сдавливает.
— Думаю, нам не стоит стоять здесь, — хмыкает Лэйс. — Пойдемте на кухню.
Я выворачиваюсь из куртки, стягиваю ботинки и шапку, и мы вместе идем на кухню. Ее я помню смутно, как и квартиру в целом, она мелькала в моих воспоминаниях какими-то блеклыми штрихами.
— Вартас еще с волонтерами, — говорит Лэйс. — Помогает разгребать последствия, перевозить раненых. А мы только недавно вернулись, так что вам здорово повезло.
Волонтеры. Помощь пострадавшим от зачистки.
— Почему вы не позвали меня? — вырывается само собой, и девочки переглядываются.
— Мы с Тай посидим в комнате, — говорит Митри и утаскивает младшую. Она совсем не сопротивляется, что на нее совсем не похоже.
Это я помню точно так же, как все остальное — через проектор.
— Как ты? — спрашивает Лэйс, стоит девочкам выйти.
— Я…
— Ты нас не помнишь, я в курсе.
— Я боялась к вам ехать, — признаюсь я. — Потому что смотреть свои воспоминания — это странно. Я боялась, что ничего не почувствую.
— И как? — Сестра смотрит на меня в упор. — Не почувствовала?
Под ее укоризненным взглядом мне становится не по себе.
— Я уже думала, что ты вообще не захочешь нас видеть, — выдает она и отворачивается. А потом делает то, чего в моей памяти нет, стягивает с нависающей над столом простенькой полки приспособленную под пепельницу посудину, сигареты, щелкает зажигалкой и затягивается.
Меня дергает так резко, что с губ срывается рваный вздох. Я вижу тонкие пальцы и взгляд Дженны Карринг — в упор, а еще дым. Я это помню. Не потому что, видела в воспоминаниях, а просто так. Это — в моем сознании, не на кадрах с проектора.
— Лэйс! — кричу я.
Сестра подпрыгивает на стуле, выдыхает незамысловатое ругательство.
— Какого едха так орать?! У меня чуть сердце не остановилось.
— Я вспомнила, — говорю я. — Дженну Карринг. Как она курила. И…
Перехватываю ее руку перед очередной затяжкой.
— Ты же не куришь. Не надо.
— Теперь курю, — отвечает она, — хотя это очень в твоем стиле, Вирна. Пропадать непонятно где, потом заявиться и выдать лекцию о вреде курения. Ну и вспомнить Дженну Карринг заодно. Нашла кого вспоминать.
Я поднимаюсь.
— Я рассказала, в чем дело. Если бы я могла приехать раньше… я смотрю на Лайтнера, меня к нему тянет, но я не помню ровным счетом ничего из того, что нас с ним на самом деле связывало. Моменты нашей близости — как чья-то история, на которую я смотрела со стороны. Я боялась, что так же будет с вами. Если ты не в состоянии это принять…
— Ой, да заткнись ты уже! — Лэйс тушит сигарету, а потом шагает ко мне и обнимает так, что у меня хрустят ребра. — Как будто мало всего этого дерьма… я тоже боялась тебя потерять, понятно?!
Она выдыхает это сердито, потом разворачивается, сметает пачку сигарет в ведро под столом, туда же отправляет недокуренную.
— Довольна?
У меня дрожат губы. Я боялась, что ничего не почувствую, но чувствовать, оказывается, гораздо страшнее. И в то же время…
— Я должна была приехать сразу, — говорю я.
— Да уж. Должна, — отвечает Лэйс.
На этот раз мы шагаем друг к другу одновременно, обнимаемся. Уткнувшись лицом в ее плечо, я вцепляюсь в жесткую ткань рубашки и плачу. Беззвучно. Она обнимает меня, я чувствую пальцы на своих плечах и впервые с того момента как я осознала свое беспамятство мне перестает быть страшно. Словно разжимаются какие-то невидимые тиски, выпуская меня на волю, меня и то, что по-прежнему живо внутри, осознание: это — моя семья. Мои сестры. Я дома.