Изображение получается разрезанным, но я все равно вижу потеки туши и растрепавшиеся волосы — от красивой прически ничего не осталось. От красивой меня тоже, но это изначально было лишено всякого смысла. Сама не знаю, зачем я все это покупала.
Оглядываюсь в поисках туфель, но их нигде нет. В памяти всплывает эпизод, что я нигде не могла их найти еще вчера, а значит, с ними можно просто попрощаться.
Пока-пока, туфли.
Я больше никогда не буду покупать дорогую одежду.
С этой мыслью я шагаю в ванную. Мне нужно умыться и расчесаться, потому что идти в таком виде домой, где Митри и Тай — это кошмар. Даже умытая я буду выглядеть как кошмар, умытая, но босиком и без куртки (моя куртка осталась у Кьяны и Хара), но хоть что-то. Воду я включаю тихонько, из-за этого умываться приходится дольше, но, когда я все-таки оттираю остатки туши с век и со щек, мое лицо выглядит уже получше.
Расчески нигде нет, и, когда я уже начинаю думать, что придется идти домой так, взгляд падает вниз. На кафель, где я стою, а вчера, кажется, собиралась лечь. Это память тоже подтягивает на поверхность, вместе с тем, как Лайтнер помог мне дойти до постели, и как пытался помочь расстегнуть платье. Я буквально физически чувствую это прикосновение и вздрагиваю — не столько потому, что от него тоже остался ожог, сколько потому, что я хочу его повторить.
Несмотря на то, что оно принесет за собой, я безумно хочу его повторить.
И я не могу уйти вот так. После всего, что было вчера.
Поэтому расчесываюсь пальцами, нахожу зубную пасту и чищу зубы (тоже пальцами), после чего еще раз умываюсь. Полотенце здесь одно, и я его не трогаю, просто стою и жду, пока вода на лице высохнет. Капельки стекают по щекам, я бы с удовольствием заставила их сделать это быстрее или высохнуть, но управлять я могу только живой водой. Так ее называл Лайтнер.
Когда обычная высыхает, я выхожу из ванной и замираю: на постели Лайтнера нет.
Он есть у встроенного стенного шкафа.
И он абсолютно голый.
— К’ярд! — ору я, закрывая глаза ладонями и отворачиваясь.
— Что?! — огрызается он. — Я вообще думал, что ты ушла!
— Я ушла?!
— Как ты это всегда делаешь.
За моей спиной что-то с грохотом падает. Я оборачиваюсь (осторожно) и вижу сидящего у стены К’ярда, пытавшегося, судя по всему, на скорость влезть в первые попавшиеся брюки. Ну что я могу сказать? Ему это удалось. Почти.
В этот момент меня почему-то пробивает на смех. Может, он совсем не соответствует ситуации, но я начинаю смеяться и остановиться не могу. Это как «съесть смешинку», как говорила мама, я почему-то запомнила это очень хорошо. К слову, мысли о маме вовремя отрезвляют, потому что К’ярд тоже смеется.
Я замолкаю первой, он следом.
— Прости, руку подать не могу, — говорю я, отступаю и сажусь на кровать.
— Я как-нибудь сам, — сообщает он.
Все-таки поднимается и нормально застегивает брюки. Мне не полагается на него смотреть, но я смотрю, и даже — вопреки всему, не краснею. Может быть, потому, что между нами уже все было, а может быть, я просто разучилась краснеть. Особенно когда смотрю на него, отмечая и запоминая все то, что должна была рассмотреть в первый раз. Которого у нас не было. Точнее, первый раз был, а вот всего, что полагается после — не было.
В том числе и таких вот гляделок, когда хочется провести пальцами по перекатывающимся под кожей мышцам.
— Так, ну и что это было? — спрашивает он. — Почему ты вернулась?
Я приподнимаю брови.
— Мэйс, не цепляйся к словам. Ты всегда убегаешь, что на этот раз? Не смогла открыть дверь?
— Очень смешно, — говорю я. — Но в каком-то смысле да, не смогла. Хотела сказать спасибо за то, что не бросил меня одну на дороге и не притащил к сестрам. Мне хватит собственных впечатлений, их впечатления по этому поводу точно были бы лишними.