— Кайнорт, остановись! Смотри, я безоружен!
Он показал глоустер и бросил на землю. Но Бритц молча бросился вперёд, и двое покатились в овраг. Клубок из серо-чёрных туманов давил желеобразных червей и слизней в жухлых колючках. Визжали керамбиты, снаряды шоркали по складкам хромосфена, хрустели рёбра. Инфер пнул противника в грудь и выиграл секунду для второй попытки:
— Кайнорт, я не хочу тебя убивать! Ты ослаб и не можешь драться как прежде!
Серая Смерть кувыркнулась, поднимаясь на ноги, и набросилась с новой силой. Берграй прострелил ему фильтр и оторвал половину маски-черепа. Но с половинчатой гравитацией О/28–85 у Бритца оказалось преимущество в прыжках перед тем, кто провёл здесь два года.
— Перестань! — рычал Берграй. — Твоему хромосфену конец, ну! Давай поговорим! Как близкие лю…
Инфер увёл горло от лезвия и понял наконец, что Бритц явился убить или умереть, но без болтовни. И что дурь и ненависть заменили ему крылья и мускулы. Тогда Берграй превратился в осу и ужалил.
Спустя минуту Кайнорт, содрогаясь в конвульсиях, зубами откупорил узкий футляр и вытряхнул длинную седую иглу. Подарок Ёрля. Бритц отсчитал рёбра и вонзил её Берграю в сердце, а кончик отломил и выбросил. Инфер лежал со свёрнутой шеей.
Бритц упал рядом, животом на камни, по которым струились черви и змеи, и лежал так целые сутки. В жаре и ознобе, в корчах и приступах хриплого крика от чудовищной боли, в бреду гипоксии и тумане земляничных снов, пока организм, ещё не забывший вкуса ботулатте, не победил яд осы-палача.
Берграй ошибся: Кайнорт явился не убить или умереть. Просто. Убить. И оставить инкарнировать и подыхать раз за разом веки вечные. Это и была — месть.
В холодном кабинете минори Олеа, где свет давал лишь один тусклый сателлюкс, поздний посетитель казался привидением. Директриса поёжилась. Десять дней назад этот взгляд напротив не был таким неуютным и колким.
— Вы нездоровы, минори Бритц? — вырвалось у неё. — К чему этот полуночный визит?
— Я хочу забрать Миаша.
— В каком смысле забрать? То есть насовсем?
— Насовсем. Видите ли, рано утром я покидаю Урьюи по долгу службы.
Только теперь Олеа разглядела, что Бритц подстрижен по-новому, на строгий военный манер.
— Но мы так не договаривались, — директриса занервничала и прибрала волосы, распушённые ото сна. — Тогда надлежит собрать документы… Есть правила!
— Вам не о чем беспокоиться, минори Олеа. Вот. Медкарта, автобиография, выписка из банка, заявление, копия заявления, копия копии, — Бритц жестом посылал файлы на комм директрисы. — Справка с места работы.
— Но она оформлена послезавтрашним днём.
— Потому что я приступаю послезавтра, — улыбнулся Кайнорт и выкинул в воздух ещё лист: — А это заключение психолого-психиатрической экспертизы. Там написано: «Здоров». Но это формальности.
— Это-то я вижу, — пробормотала Олеа.
— И Юфьелле я тоже хочу забрать.
— Её⁈ Зачем вам глухонемая пчела?
— Хочу преподать им с Миашем особенный урок, единственный, которого нет в Вашем расписании.
— Это какой же?
— О том, что минори своих не бросают.
Директриса потупила взгляд. Вообще она… могла понять. Если бы не ходатайство ассамблеи, Кайнорт Бритц до сих пор валялся бы прикованный к кирпичам казематов Граная. Минори не бросали своих, на этом зиждилось их величие. Олеа сцепила пальцы в замок и вздохнула:
— Вы поймите, пчела… С ними тяжело. Пчёлы ведь умирают, если ужалят.
— Я знаю.
— С Юфьелле уже был один такой эпизод. Укус пчелы — всегда переполох. Драчливая девочка… Досталось от неё щедрому благодетелю пансиона, кузену моему, триагону.
— У вас ещё много благодетелей, минори Олеа, — возразил Бритц, — а инкарнаций у эзера до второй линьки только три. Юфи будет лучше под моим присмотром.
— Но пчёлы относятся к протагонам, эта ветвь аристократии выше, чем ваша. Мне нужно время, чтобы всё устроить, и…
— И три миллиона зерпий.
— Что?..
— Ой, что я говорю… или три миллиона зерпий, — улыбнулся призрак, рассыпая в воздухе цветные виртуальные чеки. — Это четыреста новых золотых поводков, триста тысяч ванночек со льдом или сто миллионов розог. Скажем, я буду вашим новым кузеном-благодетелем.