— У меня желудок слабый, — пожаловался он и укусил батончик. — Ты закончил наконец?
— Не знаю.
— Кто же так пытает? Уж я видел многое. Но это похоже на расправу.
— У меня мало опыта. Всё время норовлю пережать.
— Дай ему… дойти… до конца…
Так хрипела бесформенная куча у ног Бритца. Она тряслась и надсадно смеялась. Галька вокруг была вся в крови, клочках волос, тряпок и в каком-то пепле. Этим пеплом была вымазана табакерка шчера, которую Кайнорт, должно быть, выбил у него из карманов. Эзер выглядел так, будто устал мучить. Впервые в жизни. Он выглядел разочарованным и озадаченным одновременно. Выдохнул, убрал сигарету, поднялся и достал керамбит.
— Ладно, нам пора. Эмбер, тебе лучше?
— Лучше, чем ему, — я поразилась, насколько нормально зазвучал мой голос после всего.
— Эй, я думал, мы возьмём его с собой в Эксиполь, — сказал Нахель
— Если он у меня не заговорил, Йо-Йо его тем более не заставят. И я ему верю, пожалуй. Он ничего не знает, и среди их оружия уж точно нет того, чем убили лидмейстера.
— А если оно в общине?
— Идите-идите… — сипел шчер и щупал раны переломанными, опухшими пальцами. — Шамахтон разорвёт вас на кусочки…
Кайнорт колебался. Он посмотрел на меня, вдаль на чёрные скалы, по которым катились туманы, опять на меня.
— Нет, домой. У меня не было в планах рваться на кусочки, это уже не моя компетенция. Я только покажу Эмбер, насколько она не права.
— В чём? — спросила я.
— В том, что я, может быть, маловероятно, но как будто ещё не безнадёжен. Так что смотри.
— Не надо, — у меня опять свело живот. — Кай, оставь его, раз всё равно не нужен.
— И не зажмуривайся.
Он словно по себе и мне… по нам с ним резанул, а не по горлу шчера. Ему в лицо брызнуло.
— Поняла? Раз и навсе… эй… это… как?
Бритц застыл, я резко села. Нахель выронил батончик. По виду Бритца, если я не ошибалась, можно было судить, что он страшно обескуражен. Я удивилась этому даже сильнее, чем происходящему на залитой кровью гальке. Шчер хватался за свой затылок и пытался вернуть на место голову, которую откинуло назад на ровно отрезанных мышцах и трахее, словно крышку его табакерки. Но он совершенно точно ещё не умер.
— Я в это больше не играю, — открестился бледный Нахель, отступая к тарталёту.
— Нет, подожди. Так не может быть.
Грудь шчера не вздымалась. Уже синий, он приподнял себя за волосы и… сел. Дёрнулся, будто хотел вдохнуть. А потом рукой откинул голову в сторону, раскрывая жуткую рану. Всосал воздух и приложил голову на место. Он потратил этот вдох на сиплое кудахтанье и повторил процедуру. Он смеялся над нами. Мне опять стало плохо. Кажется, нам всем стало.
— Так не может быть, — повторял Кайнорт и наворачивал третий круг возле шчера. До меня дошло:
— Пепел! Пепел фламморигамы.
Вот зачем он был нужен. Той рукой, которой шчер не придерживал голову, он сгрёб чёрный порошок с гальки и размазал по расхристанной груди. Он перестал дрожать и расслабился, словно получил дозу. Я не могла больше выносить его способ дыхания. Самой вдруг стало не хватать воздуха. Встала, взяла аптечку и, подойдя ближе, подала ему эластичный бинт:
— На, примотай как-нибудь.
— Погода портится, пора отчаливать, — пробормотал Бритц. — Нахель, закинь эту нежить в грузовой отсек, придётся взять его с собой. Он упомянул шамахтона, значит, что-то всё-таки знает.
— Славно, что ты вспомнил об этом сейчас, а ведь мог уже и горло перерезать!
— Нахель. Я не понял. Ты тоже припас пепла, чтобы гулять по краю моего терпения?
Шчер был лёгок и так занят своей головой, что Нахель справился в одиночку. Я ни в чём не возражала. Вата в ушах и слабость действовали как смирительная рубашка. И, в конце концов, я сама настояла на полёте, из-за меня они упустили токамак, а теперь ещё Бритц был на взводе из-за того, что его демонстрация собственной безнадёжности не удалась. Когда он приказал не зажмуриваться, я поверила, что, если только посмею, он вставит спички мне в глаза. Конечно, может быть, и нет. Но это прозвучало именно так. Его интонации, как эублефон, иногда вмещали гораздо больше, чем какие-то девятьсот тысяч слов октавиара. Теперь он молчал, играя кадыком. И мне совершенно не хотелось спорить, даже, к моему стыду, ради жизни пленника в грузовом отсеке. Тарталёт качало сильнее, чем когда мы заходили в гавань. Мой медальон-климатисс, в котором вертелся сгусток воды и грозовой тучи, обещал апокалипсический шторм уже через час. Нас подбрасывало на волнах, но предстояло вылавировать между кружевами скал, прежде чем тарталёт мог разогнаться и взлететь.