— Уже во всех новостях. Под передовицей о пропаже лидмейстера, который тоже посещал проклятый остров. Люди уловят связь.
— Даже я не справился бы лучше. Я в этом одного не понимаю, Йо. Почему нельзя было просто пригрозить? Мне. Детьми. Вермандом.
— Ты бы так это не оставил. Продолжил бы копать. Мы что, тебя не знали? А следующими жертвами игльда стали бы мы с Йо. Ктырь бы и о нас позаботился. Так что на весах против старых приятелей были уже не одни алмазы, а и наша жизнь.
Кайнорт прогулялся до встроенного бара и достал банку крови. Он слышал, как Йо жадно втянул воздух. После инкарнации жажда была нестерпима. Бритц подошёл к нему с открытой банкой.
— Ты всё-таки что-то не договариваешь.
— Например, что за Йолу тебе не жить.
— А, так ты Йона, — он тонкой струйкой вылил кровь из банки на подушку рядом с Йо. — Теперь я запомню. Или нет.
Шмель взвыл, зубами впиваясь в подушку и высасывая капли. Кайнорт оставил его в компании мёртвой головы и самой безвкусной музыки, какую только нашёл в своих запасах для пыток.
Что-то всё равно не клеилось. С чего это Бритц, один из старейших членов Клуба, вдруг стал ненадёжным? Что натворил Аббенезер Кут, что Рейне Ктырю, бессменному главе Клуба, пришлось о нём «позаботиться»? И неужели Рейне не мог договориться с Кайнортом? Перетянуть его, наконец, на свою сторону. Подкупить. Чушь какая-то. Зачем это всё? Почему?
Нахель заводил гломериду во второй прыжок, а до Зимары коротким путём их осталось ещё три. Меньше суток. Альда Хокс не должна была догадаться о задержке, поэтому Нахель выжимал из двигателей всю мощь, а из себя весь гений пилотирования. По коридорам катались блестящие коричневые комочки из-под Чивойтова хвоста, и Кайнорт сосредоточился на них, чтобы ни о чём больше не думать. Он прошёл мимо рефрижератора с кровью, заглянул в него и закрыл. Прямо сейчас он не хотел, чтобы ему стало лучше физически. Всё его нутро отторгало кровь. В последний раз он пил из Эмбер и хотел как можно дольше остаться наедине с нею… хотя бы так. Нахель доводил настройки приборов до совершенства, рядом крутился Чивойт. Бритцу пришлось дожидаться, пока Пшолл найдёт свою кошку, прежде чем отправиться в полёт. Если бы Нахель не погиб на пирсе, Кайнорт теперь поговорил бы с ним, наверное. Просто так, хоть о чём-нибудь, лишь бы не задумываться о следующей фразе: не манипулировать, не угрожать, не лгать, не допрашивать, не остерегаться, не быть начеку. У него только один остался друг рядом. Но жук-плавунец был холоден, безразличен и сосредоточен на сенсорах. Посмотрев минут пять в богатырскую спину пилота, Бритц клюнул носом и просто ушёл спать.
В душевом отсеке он силком заставил себя привести в порядок всё от кончиков волос до ногтей на ногах. Но машинальные действия плохо справлялись с тревогой, потому что совсем не занимали мозг. А на что-то интеллектуальное не хватало сил. Сейчас Кайнорт не смог бы даже собрать пазл из четырёх элементов. Сам он распадался на тысячу. Отражение в зеркале двоилось и расплывалось. Спать.
Он упал на кровать. И лишь только голова коснулась подушки, Кайнорт…
…проснулся.
Он вздрогнул у себя на диване, белом и топком, как туча посреди гостиной. Ещё немного хмельной после кобравицы, ногами на журнальном столике. Его разбудила Эмбер. Не удержалась, проходя мимо на рассвете, и запустила пальцы ему в волосы. Поправила этот вихор, который вечно не поддавался. Кайнорт перехватил её руку. Тёплую, живую. Тёплую, живую! Какая же она потрясающая. Они только что скормили труп комиссара пескумбриям и пили в «Таракалье», а после Эмбер плакала на стоянке, а после… Господи боже мой, этот сон об острове отшиб последнюю его придурь, чтобы никогда больше не врать ни себе, ни ей. И не мариновать слова, пока они не прокиснут, потому что может стать поздно. И не просто поздно, а вдруг.
— Кай? Я не хотела разбудить, — Эмбер попыталась высвободить руку, хотя не слишком настойчиво. Но Кайнорт отпустил. Хотел обнять, но отпустил.
Может быть, она думала, он хочет её крови. Она никогда больше не должна так подумать о нём. Её крови он не хотел никогда. На крыльях облегчения он перемахнул через спинку дивана и встал так близко к исцарапанному счастью своему, что почуял головокружительную землянику. Серые глаза ещё вглядывались в его белые с опаской. С привычной опаской.
— Эмбер. Я тебя люблю, — он ощутил эффект антигравитации, будто три слова обладали силой заклинания. — Не отвечай, это признание тебя ни к чему не обязывает, я просто хочу, чтобы ты знала. Чтобы не боялась больше. И чтобы просто жила, и у тебя было бы всё хорошо. Я тебя люблю. Не первую, но последнюю.