Потом он потащил меня в коридор.
— Гриоик, мне больно, — взмолилась я, когда кабель впился в клюквенно-красный волдырь на правой руке. — Я сама пойду!
— Не положено. Ты склочна к побегу. С колонна к побегу. С кулоном к побегу, — он помолчал и взял себя в плавники. — С-к-л-о-н-н-а к победе.
— О, да, карась ты заржавленный.
И если это был фатум, значит, была и надежда на толику вселенской справедливости. Или вселенской иронии, которая работала надёжнее гравитации. Я думала, мы возвращаемся в карцер, но Гриоик отпустил меня у двери с табличкой «Отсек 6» на треугольной двери. Здесь, чёрт возьми, всё было треугольное и косое, даже жилые отсеки.
Как только Гриоик отпер дверь, двух пациентов внутри разбросало по койкам. По гамакам поменьше карцерного. Отсек был на троих. Я переступила порог, и третий гамак настойчиво потащил меня в угол. Гамаки во Френа-Маньяне, как оказалось, служили постелями, а при необходимости — смирительными рубашками. Только не из стальных канатиков, как в карцере, а из шёлковых нитей. Белья не полагалось. Одновременно со щелчком замка гамаки перестали вдавливать нас в углы. Я оказалась взаперти с двумя сумасшедшими. И им ничего не мешало придушить меня во сне. Или сожрать. Или чего похуже. Разумным показалось не спать всю ночь. В конце концов, в последнее время в сознании я провела времени гораздо меньше, чем без, и надеялась, что эффект у обморока накопительный.
В гамаке слева качался замотанный в эластичные бинты тип земноводной расы. Худой, с болотной кожей, сальной на вид, как у саламандры. Измусоленные ленты покрывали всё лицо, кроме рта. Он еле слышно шамкал и перекатывал язык. Справа напротив жужжал прыщавый парень с болтами в ушах, тот самый, который утром сыпал гайки в кисель.
— Отвали, — проквакал саламандровый рот. — Отвали, а то закричу!
Я вздрогнула: «Отвечать? Как разговаривать с душевнобольными? А со смертельно опасными? И стоит ли вообще? Впрочем, не лишним станет убедиться, кто из них реально не в себе…» Но в голову ничего толкового не пришло. Обваренная рука опять дико болела, кисель буянил в желудке. Парень с болтами кивнул в знак приветствия. Я спросила осторожно:
— Так ты всё-таки робот?
— Хоть для примитивной лузги это и неочевидно, — он многозначительно постучал по головкам болтов. — Еклер Ка-Пча.
«Разве у роботов бывают прыщи?»
— Разве роботов помещают в психиатрические клиники?
— Френа-Маньяна уникальна в своём роде. Я думал, меня просто отформатируют. Но кто-то исправно платит, чтобы держать меня здесь, среди бренных обёрток вроде тебя.
Стало интересно, сколько ещё уничижительных терминов он приберёг для обозначения людей. Может, имперский синтетик? Чушь, одёрнула я себя. Синтетики не ходят с болтами наружу. А вообще… вообще не всё ли равно? Веки набрякли и слипались.
— Сам такой, урод, — воскликнул рот в гамаке слева, — сам ты жаба, я тебя выковыряю из фольги и кишки высосу как спагетти!
Я подтянула ноги на гамак, поджала пальцы и схватилась за них руками.
— Его зовут Зев Гуг, — невозмутимо пояснил Ка-Пча. — Он треть триады. Горло-ухо-глаз: Гуг.
Он встал и отогнул бинты на лице Зева. У земноводного была совершенно гладкая голова без глаз и ушей, только узкие щели жабер приподнимались, чмокая, и дрожали на скулах, когда он дышал.
— Так это он в другой камере ссорится?
— Да, триада связана воедино. Сонар Гуг в пятом отсеке, у него уши. А их самка Бельма Гуг в первом. У неё глаза.
— Он не опасен?
— Абсолютно, если не совать пальцы ему в рот. Но может напугать такого вульгарного биотика, как ты. Я могу поделиться запасными ушными болтами с фасонным шлицем, силиконовая смазка поглощает до девяноста процентов шума.
— Нет, спасибо, — испугалась я и примерила на себя роль вульгарного биотика с болтами в качестве берушей. — Всё равно не засну.
— Вот, — Еклер порылся в пижаме в поисках второго запасного болта. — Очень удобно ввинчивать.
— Нет. Спасибо. У меня резьба не… не той системы.
— Могу добыть винты с полупотайной головкой.
— Спасибо, Еклер. Не нужно пока. Да, спасибо за то, что вступился утром.
— Совершенно не за что, — отмахнулся Ка-Пча. — То был нелогичный выпад с моей стороны. Твоя летальная оболочка этого не стоила. Но надо мной довлеют законы робототехники. Я классической системы, понимаешь?
— А за что сидишь?