В эту минуту в парк спланировал орникоптер. Юфи побежала навстречу матери, а Миаш, сомневаясь, как бы шчеры не приняли торопливость за бегство, остался на месте. Сестра нырнула в багажник, исчезла в громадной сумке, так что снаружи барахтались только подол и белые туфельки. Добыла что-то тяжёлое и побежала к витому пню. Она несла какой-то ящик. Когда Юфи приблизилась, дети разглядели, что это не ящик, а кашпо, наполненное доверху влажной землёй. Оттуда торчал слабенький росток.
— Вот, — запыхалась Юфи, и стебелёк в кашпо дрогнул. — Это ламбаньян.
— Поздравляю! — буркнул Гиппани. — Но это не наш ламбаньян!
— Наш был весь золотой, а это что за крапива!
— Это ваш, — настаивала Юфи. — Я тогда… ну, когда мы в прошлый раз тут гуляли, ну, помните, я веточку сорвала. С золотыми листиками.
— Так сорвала всё-таки, жучка…
— Ламбаньян не даёт плоды, но есть другие способы размножения.
Шчеры обступили кашпо. Росток был обыкновенный, светло-зелёный, но Юфи проковыряла землю, и у основания молодого стебелька показалась золотая веточка. Она и дала жизнь новому растению. Пинай вздохнул:
— Так не бывает, лучезарный ламбаньян не размножается черенками, так учительница сказала.
— И в учебнике написано, — подхватили ребята.
— И в моём!
— Да ты не читаешь учебники, Гиппани, — оборвал его младший мальчик. — У тебя по ботанике двойка!
Они опять спорили, а Сырок весело тявкал. Юфи повысила голос, чтобы перекричать их всех.
— Я привила к нему алливейскую шургу!
— Мы жили на Алливее, там знают всё о растениях! — выкрикнул Миаш. — Послушайте! Эй!
Мальчики умолкли. Гиппани высморкался и переспросил:
— Чего ты там привела?
— Привила. Алливейская шурга тоже не размножается черенками, но если её привить к другому растению, то вместе они дают что-нибудь новое.
— Тогда это всё равно не наш ламбаньян. Не то же самое! Это какой-то гирбид.
— Гебрид, — младший сбил кепку ему на нос.
— Гибрид, — спокойно поправил Миаш.
Пинай погладил листик на ростке. Юфи присыпала его землёй поплотнее и подняла к солнцу.
— Наполовину всё-таки ламбаньян, — сказала она. — А что получится, я не знаю, честно. Но алливейская шурга вся прозрачная, как стекло.
— Может, вырастет стеклянный ламбаньян с золотыми листьями! Или наоборот.
— Пусть это будет другой символ, наш общий. Посмотрим, что выйдет, когда появятся настоящие листья. Ещё всё поменяется.
— Символ эзеров и шчеров? — задумчиво кусал губы Пинай. — Его, наверно, пересадить надо.
— Папаша-то мне надерёт уши, если узнает, что я с жучкой тут сажал.
— Так беги домой, Гиппани, вот ты нюня! Как девчонок толкать, так он папке не хвастал, ага?
— Заткнись! Дай совок.
Ребята осторожно вынули росток из кашпо, прикопали поближе к корням витого пня и щедро полили.
— Не завянет? — нахмурился Пинай. — Считай, это же… совсем-совсем последний шанс.
— Так вы за ним ухаживайте.
— Тогда вы тоже прилетайте ещё. Вдруг он заболеет или чё, — буркнул Гиппани.
— Ладно, — покраснел Миаш. — Мы с Юфи домой. Нас мама зовёт.
Глава 39
Царевище
За окнами лаборатории бренчала по карнизам капель. Весна заплакала в Эксиполе раньше, чем на вилле «Мелисса». Последние пару недель мы с Нулисом то и дело меняли упрямую зиму предгорья на раннюю городскую весну. Инкарнологи завершили подготовку рубинов к обработке и даже провели генеральную репетицию: на реальных телах, зашитых в искусственные кристаллы. Первой отдала жизнь науке кормовая саранча. Конечно, она не ожила, но так было нужно, чтобы специалисты набили руку. Доктор Изи так раздухарился, что предложил раздобыть приговорённого к смертной казни эзера и покромсать его. Но заключённые, которых мы нашли, были эзерами первой-второй линек, и шансы на инкарнацию приближались к нулю. Я упиралась, что даже эзер первой линьки — лучше, чем саранча, и Нулис так на меня посмотрел…
— Тебе лишь бы кого освежевать, — проворчал он и выкрал троих.
Первый был обыкновенный убийца второй линьки. Он не инкарнировал. Второй оказался минори лет семидесяти, после чего сейм прознал о нашей выходке и запретил эксперименты. На нас подали сразу в три суда. Но Иземберд был бы не Иземберд, если бы не раздобыл третьего. Истощённого нервного маньяка, самого обыкновенного короеда. Ему было только тридцать три. И он ожил. Это здорово нас воодушевило.
Зимой я поступила в университет под патронажем и при поддержке планеты Роркс, самой продвинутой в электронике, мехатронике и других «ониках». Никогда ещё я не училась так старательно. Через три месяца я сдала первую сессию экстерном: лишь для того, чтобы Иземберд позволил мне присутствовать при попытке с Вермандом. Я была единственной шчерой, которую вообще пускали в лабораторию в эти пять месяцев. Мы с доктором Изи и Нулисом прошли три этапа дезинфекции, стерилизации, биотестов — и теперь стояли за панорамным стеклом, которое отделяло пульты манипуляторов от холодильного бокса с рубинами.