Верманда раскололо на пятьсот двенадцать кусков.
Коготки биоскопов целились в рубины. Все двадцать приборов были давно настроены программой, которую написали индивидуально для Верманда. В аппаратную зашли ведущий инкарнатор и лаборант.
— Мы готовы запустить биоскопы, минори Иземберд. Как и прежде, литотрипсии разной инвазии будут сменять одна другую в течение трёх часов. Мягкий поток воздуха удалит частички из тканей. После того, как части тела будут полностью избавлены от рубинов, мы достанем их из пузырей и склеим.
Он показал на экран, где двигалась симуляция операции. Мы наблюдали всё это уже в пятый раз. Куски рубинов были помечены числами и точками, обозначавшими верх, ориентированный точно на север, чтобы сложить тело правильно. Доктор устроился в кресле и запустил программу. За стеклом биоскопы засуетились вокруг тела. Когда кончики их коготков касались рубинов, те облачались в пузыри — лабораторные сферы — и поднимались в воздух. Внутри пузырей гравитация составляла одну десятую процента от нормальной. В боксе было около нуля: для того, чтобы освобождённые куски не испортились, пока программа очищает другие. Три часа мы смотрели не отрываясь, как рубины трескаются, не задевая кусков плоти, измельчаются в пыль и выводятся сквозь поры пузырей. Специальный кондиционер удалял рубиновую пыль из бокса.
Что нас беспокоило, так это одежда и частицы комма, которые были на Верманде в момент взрыва. Но технологии эзеров не могли удалить их полностью. Крупинки при ударе игледяной бомбы врезались в кожу.
— Минори Иземберд, — шепнула я, — Йола Шулли говорил, что будто бы вас тоже когда-то разорвали на кусочки.
— Было.
Я оторвалась от стекла и смотрела на его львиный профиль с квадратной челюстью, умоляя продолжать. Это отвлекало от происходившего в боксе. По правде, я думала, мне будет нипочём увидеть операцию над Вермандом, ведь это был не Кай. Но всё-таки не могла перестать дрожать, а желудок подпрыгивал к горлу.
— Я только-только полинял в четвёртый раз, и в дом забрались грабители, — тихо сказал Нулис. — Они разбросали меня по кладовке. Кусков было меньше, пара сотен. Вот этот самый доктор инкарнации, который сидит за пультом, собирал меня часа полтора-два. В одиночку.
— Это правда, что у вас было больше шансов, чем у обычного эзера третьей линьки?
— Больше. Пятьдесят на пятьдесят. Это максимум с поправкой на самые современные технологии. У Верманда вероятность составит… полагаю, тридцать процентов.
— Только треть…
— Целая треть, — вмешался доктор Изи. — Не забывай, для тебя не было бы и этой возможности.
На улице закрутился мокрый снег. Пузыри биоскопов аккуратно сложили пятьсот двенадцать кусков Верманда Бритца и склеили между собой при помощи какого-то вязкого биосостава. С появлением нитей инкарнации клей должен был постепенно рассасываться, давая дорогу току крови и нервным импульсам.
— Теперь дело за природой, минори Иземберд, с нашей и вашей стороны сделано всё возможное и даже сверх того, — инкарнатор встал из-за пульта и, размяв плечи, присоединился к нам.
Первые нити кокона инкарнации у минори третьей линьки появлялись в среднем через час после смерти. Или после того, как тело было большей частью собрано.
Мы прождали в молчании три часа. Нулис, наплевав на лабораторные запреты, курил сигару за сигарой.
Потом ещё три часа.
Верманд не инкарнировал.
Стерильный воздух, белые стены и снег с дождём раздавили меня, как букашку. После провала с Вермандом я не думала, что смогу зайти в другой бокс, но ноги сами принесли меня туда. Всякий раз, прилетая в Эксиполь, я приходила в лабораторию, чтобы повидаться с Каем. Первые дни я вообще не вылезала оттуда, ночуя в раздевалке, чтобы по три четверти суток вертеть алмазы и укладывать в нужном порядке. Ведущий инкарнатор был мне рад: он уверял, что это должно помочь — если не Каю, то мне. Потом, когда началась учёба, я приходила только три-четыре раза в неделю. В другие дни маленький камушек с розовой капелькой, который Нулис огранил маркизом, лежал у меня под подушкой или грелся в руке. В боксе с алмазами всё было по-прежнему.