— Я бы ему врезала, ох, врезала бы… — услышал он голос Деус, обращённый к кому-то. — Но у него пневмония. Хотя если подумать… по яйцам-то можно и врезать, надеюсь, он их тоже отморозил, и разобьются.
— Ты как будто меня обвиняешь.
Голос Нахеля звучал жёстче обычного, с какой-то новой сталью.
— А кого же? — вскинулась Деус. — Мог бы и поторопиться! Зачем заставил самого лезть, видел же, что синий уже! Сдохнет — Зимара не будет играть. А у меня на кону кое-что поважнее алмазов.
— Это ведь лечится. Лечится, ведь так?
— Так, да не так! У вас всё гораздо сложнее. Вы же…
На этом Кайнорт опять выпал из реальности. А в следующий раз проснулся на обрывочном бурчании:
— … ещё и этого на мою голову. Зеппе, плесни ему плесневого чаю.
— Если термопот не против, — проворчали из дальнего угла. — Вообще-то наш термопот жаворонок по натуре, и за полночь неважно себя чувствует.
Бритц из любопытства даже открыл глаза. Среди свалки потёртых запчастей и механического барахла возился кто-то в громоздком бронзовом шлеме. Шлем этот был накрепко запаян и напоминал кальмара, обхватившего голову. Из-под гнутого, колотого и растрескавшегося металла выглядывали худосочные морщинистые плечи. Зеппе выглядел как черепаха, которую вытащили из панциря и упрятали головой в ведро. В шлеме было что-то вроде забрала, только оно не открывалось.
Старик смотрел сквозь сотню пропиленных щелей, и его лицо, по-видимому, долгие годы не показывалось на свет. В просветах забрала бегали строчки машинного кода. Шлем дополнял реальность Зеппе одному ему известными данными о состоянии его питомцев, сумбурно отлаженных приборов, место которым было разве что под прессом. Зеппе поднялся и погладил нагреватель, словно кота:
— Устал, мой хороший? — ласково пробормотал он и почесал шлем в раздумьях, прежде чем нажать пуск. — Ну, ты хоть чашечку нам согрей… Слышишь, Деус, я его прошу только одну чашечку! Нельзя будить машину всякий раз, когда тебе вдруг приспичило чаю. Есть режим работы и отдыха. Сама-то, поди-ка, по семь часов кряду спишь.
— Зеппе, не начинай! Этому кретину нужно много пить.
После чашки отвратительного грибного чая Кайнорт откашлялся и почувствовал, что стало чуть легче. Он приподнялся на лавке, но Деус толчком локтя вернула его назад.
— Лежи, балда. Здорово же тебя искусали.
— Что, я теперь стану песцом?
— Остри, остри. Знаешь что, петрушка ты кудрявая? Ты теперь смертный, только это полбеды.
— Другие полбеды — это ты? — буркнул Кайнорт и попытался наконец проморгаться. — Классная шапка.
— Беда в том, что не привык ты смерти бояться. У эзеров же всё просто: сдох, раз — и опять живой. Твой организм не умеет противостоять тяжёлой болезни. А ты серьёзно болен, Бритц. Но совершенно не способен сопротивляться. В другой раз я бы сплясала на твоих рёбрах. Но Зимара, чтоб ей растаять, выбрала тебя, и послезавтра ты должен встать на ноги. Игра-то уже завертелась. Первый ход наш.
Она как будто обиделась, что не её назначили главной. Раздула ворсистый шейный капюшон, словно кобра, и маячила взад-вперёд под тяжёлым взглядом эзеров. Деус готовила укол антигипоксидной сыворотки и сжимала челюсти от досады. Разумеется, ей не хотелось разорять драгоценный запас ради того, кто ставил на неё ловушку. Кайнорт хотел сказать, что с удовольствием поменялся бы с ней местами, вручил бы капитанские бразды и Нахеля в придачу. Но Бритц боялся, что тогда Деус от радости придушит его ночью валенком за ненадобностью. Плесневым чаем и сносной лавкой он был обязан исключительно прихоти шамахтона.
— Это где же видано, чтобы ты — ты, вот ты! — и вдруг мною помыкал, — кипела Деус. — Это мной-то, которая умнее, сильнее, храбрее. И прочее «ее». Почему шамахтон тебя выбрала?
— Я в её вкусе.
— Зимара не человек.
— Ну… какая-никакая, а тоже углеродная форма жизни.
— А ты — уродная форма жизни, — отрезала Деус. — При прочих равных я бы предпочла Альду Хокс. Кстати, где эта взбалмошная? Вы же с ней не разлей вода были.
— Мы расстались в некотором разногласии.
— Пф-ф, назвал её на «ты»?
— Сломал ей челюсть. Хотел обе, но вмазал с левой.
— Ты? Ах-ха-ха! — капюшон Деус раздулся нубуковым парусом. — Врёшь! А ходили слухи, ты с ней спишь.