— Я против Дъяблоковой, — выбрала клякса.
И сразу пришлась мне по душе. Как только она назвала имя, под кубом Дъяблоковой вспыхнула горелка. Розоволосая подобрала ноги и закатила глаза:
— Кто бы сомневался, — всё-таки какой же противный был у неё голос. — А я за Нормана. То есть против. Против Нормана.
— Эй, как ты можешь? Эй, мы же из одного отсека! С одной планеты, блин!
— Норман, извини, но ты храпишь. Да, Сомн?
— По правде, Дъяблокова права, — еле слышно заметил старик со своего кресла. — Я слышу храп даже через стенку. Но не возьмусь определить, кто из них двоих храпит на самом деле. Я голосую против новенькой.
Хоть я и не собиралась принимать в этом участие на полном серьёзе, но покраснела до кончиков ушей. Меньше всего хотелось привлекать внимание сумасшедших, но второй день я только и делала, что нарывалась. И что, твою мать, за ляпискинез? Сомн поймал мой взгляд в порыве объясниться:
— Прошу прощения, — в извиняющейся улыбке старика не хватало зубов. — Я вас совершенно не знаю, это так. Но мне бы не хотелось портить отношения со старыми приятелями. К тому же эта латимерия с вами… рыба, которая, бегает… вряд ли при такой склонности вы настолько безобидны, насколько выглядите.
Под моим кубом зажглась горелка. Огонёк едва теплился, но всё могло стать хуже через пару голосов против. Досадно было, что Сомн пустился в объяснения. Они звучали слишком логично, и я боялась, что другие за это уцепятся. И тогда ко мне приставят ещё одного санитара, как к самой безумной во всей Френа-Маньяне.
— Осталось трое, — напомнил Вион-Виварий. — Что скажешь, Эмбер Лау?
— Я никого не знаю. Как я могу решать?
— Будешь тянуть — куб растает, и ты рухнешь.
— Что за ляпискинез?
— Процедура.
— Что за процедура?
— Ляпискинез.
Я поёрзала в сырой ямке, потёрла лицо ладонями и сдалась. Это была только игра. Я ведь не душевнобольная, чтобы поверить, что душевнобольным позволили решать, кто из них самый душевнобольной! В таком случае, оставался лишь один выбор:
— Я против, — махнула налево, где таял пустой куб, — вот этого.
— Голос против Вдруга, — объявил Вион-Виварий.
Прозрачный Вдруг не подал ни голоса, ни шороха, когда с его куба закапало на горелку. Я назвала его, только чтобы не глядеть в лицо своему выбору. А Норман повторил за мной:
— Тогда и я против Вдруга.
Огонь под ним стал вдвое ярче. Капли шипели в горелке. Вион-Виварий вгляделся в пустоту над кубом, прислушиваясь на одному ему доступной частоте, и объявил:
— Голос Вдруга против Нормана. Два-два, — он снова хлопнул в ладоши. — Второй раунд! Голоса только против Нормана или Вдруга.
— Вдруг, — сказала я.
— Норман, — сказала Дъяблокова.
— Норман — сказал Сомн.
— Вдруг, — сказала клякса.
Дъяблокова раздражённо качала коленками:
— Норман, сдавайся сам. Всё равно всё будет по-моему.
— Графоманка!
— Неврастеник.
— Бездарь!
— Статист.
— Дура!
— И это мой дурацкий сюжет!
Дъяблокова замахнулась карандашом. Норман дёрнулся назад. Взмахнул руками и, соскользнув с талого куба, упал. Правда, невысоко, кубы парили метрах, может быть, в трёх над полом. Но как-то неудачно кувыркнулся. Боднул порог и, всхлипнув, застыл. Языки пламени под кубами не давали разглядеть, в сознании ли он.
— Норман! — позвала я. Он не пошевелился. Первым порывом было спрыгнуть с куба и потрясти парня, но три метра — это три метра, и я вцепилась в лёд.
— Норм? — забеспокоилась клякса.
Вион-Виварий подошёл к Норману, откинул ему руку с лица носком ботинка и поискал пульс. У меня сердце застучало в горле. Видра поискал в другом месте и наконец в третьем.
— Группа приняла решение.
— Норм! — воскликнула клякса.
— Норман? — выдавила я и поняла, что грудь парня под клетчатой пижамой перестала трепыхаться. Комната поплыла перед глазами. Я схватилась за воздух и полетела с куба. Копчик хрустнул, горелка подожгла мне штанину. Прихлопывая пламя, я задом отползла в угол прочь от Нормана. Я боялась его. Неосознанно, подспудно. Значит, он был уже мёртв. Только мигом позже положение его шеи показалось неестественным.