— Ладно. Пойду отзывы почитаю.
— Не воспринимай её всерьёз, — хмыкнула клякса, когда та ушла. — Параноидная шизофрения.
— Почему ты думаешь, я нормальнее?
— Тебя привезла Альда Хокс, так? Она и Нормана привезла когда-то. Я давно здесь, и ещё ни разу Полосатая Стерва не отправила сюда настоящего психа. Френа-Маньяна — просто свалка для сведения её личных счётов.
Сомн покончил с жижей, протёр столешницу насухо. И откланялся. Пациенты разбредались из столовой. А я всё мялась, раздумывая, как бы подступиться с деликатным вопросом.
— Меня зовут Эстресса, — сказала клякса. — А то, поди-ка, уже придумала мне какое-нибудь прозвище.
— Нет, что ты, — соврала я. — Почему ты здесь?
— Сама сдалась.
— Сюда? Сама?
— Сложная история с грудой насильственной смерти. У меня нарушение синестезии: я пробую цвета на вкус, слышу мутность этой жижи. А если вздумаешь спеть, могу наброситься, потому что у меня синяки от музыки. Самые обычные вещи, бывает, причиняют мне невыносимые страдания. От этого нет лекарства. Здесь не помогают, зато изолируют… от ни в чём не повинных. То, что нужно.
— Эстресса, ты ведь живёшь в одном отсеке с Трюфелем? — решилась я.
— В пятом. Мы соседи с тобой.
— Ты не могла бы… не могла бы оторвать кусочек его фольги?
Клякса молчала, и я поспешила объяснить:
— У меня острая нехватка алюминия в организме. Я просто…
— Твой вопрос — красный, он щиплет мне язык и пахнет мускусом. — Эстресса подалась вперёд, накрыла мою руку своей чёрной, и мои пальцы исчезли. — Я всё понимаю, но хорошенько подумай. Замки в бентосе незамысловатые, потому что бежать на Зимаре некуда. Они тут даже на видеонаблюдение не тратятся. Хотя это, может, специально. Бюро ЧИЗ давно прикрыло бы клинику, попади им в руки запись из комнаты групповой терапии. И вот ещё: если тебя поймают, сделают ляпискинез.
— Да что же это такое?
— Они вынут твой мозг, оцифруют, исправят, как им заблагорассудится, и перенесут на кристалл. А кристалл отполируют и запихают в череп. Эту процедуру разработал доктор Кабошон. После того, как его раскритиковали за убийство сознания, он усовершенствовал процедуру. Пару лет назад. Якобы заключал здоровые ткани мозга в кристалл, а нездоровые заменял каменными. Но когда начал испытания на людях, вдруг… пропал.
С трудом представлялось, что за чудовища выходили из операционной. В любом из двух случаев, что с Кабошоном, что без, это означало смерть сознания. Замена его другим. Искалеченным. Пусть даже «исправленным», но уже не моим.
— Эстресса, если я пробуду здесь ещё хоть неделю, и ляпискинез покажется выходом. Я скоро стану как Норман, я…
Едва сдержалась, чтобы не крикнуть как Норман: «Я нормальная!». Но в моём взгляде Эстресса, наверное, почувствовала особенный вкус или запах. Это была не просьба, а терпкая, по-зелёному тоскливая мольба. Клякса откинулась на стуле и, помолчав, зашептала:
— Тебя выводят в туалет сразу после нашего отсека. Вечером я оставлю фольгу под раковиной. — Эстресса помолчала ещё, и её чернота сгустилась пуще прежнего. — Здесь что-то затевается. Поэтому… да, наверное, тебе лучше выбираться отсюда. Те, кто пришёл за последние пару лет, говорят о странном снегопаде. Говорят, снежинки танцуют. То вниз, то вверх… Говорят, некоторые так и не падают на землю. Что-то случилось на Зимаре. Эти снежинки — чьи-то шпионы. А теперь уходи, Эмбер, иначе подумают, что мы что-то замышляем.
Я прикончила жижу и даже не поморщилась, потому что теперь мне нужны были силы, чтобы заварить настоящую кашу.
— Гриоик, — спросила я в коридоре, — а что за доктор такой был, Кабошон?
— Мне затрещина обсуждать это с пациентами.
— Гриоик. А хочешь, я тебя починю?
— Благодарю, я в полном придатке. Перчатке. Я в полном потерятке.
Он провернул щупальце в замочной скважине, и, оказавшись в отсеке 6, я закатала рукав. На обожжённом до вишнёвой красноты запястье был выдавлен след от кабеля Гриоика. Отпечаток ключа. И он был хорош для своей цены.
Ка-Пча в своём гамаке сосредоточенно начищал ушные болты. Я тоже забралась в гамак и развернула салфетку Нормана. Чернила размазались, но изображение всё ещё можно было разобрать. Должно быть, он выкрал карандаш у Дъяблоковой, потому что писчие принадлежности имела она одна во всём бентосе. Видимо, ей разрешили в виде исключения, чтобы не принялась писать кровью на стенах.