— Ты нарочно вытолкнула меня в отсек к Сомну, когда он не спал, — прошептала я нетвёрдо, но зло.
— Один бранианский художник говорил, — Дъяблокова выводила жутковатый портрет, как будто её не касались мои слова, — что сон разума рождает чудовищ. Наш Сомн олицетворяет эту метафору буквально наоборот. Сон этого чудовища разумен и прекрасен. Знаешь, — бормотала она, любуясь смешиванием алого с кирпичным, — чем выше разум, тем сильнее его чудовища. Чем глубже сон, тем они безумнее. Получается, когда бог спал — появились динозавры. И бог, должно быть, умер, — раз появились люди.
Она подняла взгляд карих глаз:
— И если уж мы заговорили о чудовищах, Эмбер, эту красную кошениль, что на твоей кисти, делают из насекомых. Ты рисуешь их кровью. Так не смей упрекать меня.
Я взмахнула кисточкой и послала кровавый шлепок на её мольберт. Розоволосая, вся в брызгах кошенили, вскочила:
— Ты!.. Испортила мне обложку!
— Молчать! Сидеть! Прекратить! — Видра оказался прямо за мной, я развернулась и прежде, чем он забрызгал бы меня слюной, выпалила:
— Ведите меня на вашу процедуру.
— Эмбер! — воскликнула Эстресса. — Нет! Доктор Видра, она не в себе, она в шоке! Не надо!
Я оттолкнула её кисточкой:
— Я больше не… не могу, не хочу! Ничего не хочу!!!
— Гриоик, в отсек 7 её, — отрезал Видра. — К хирургу.
К Эстрессе и Сомну подлетели их санитары и скрутили, чтобы те не бросились на выручку.
По комнате арт-терапии каталась банка красной кошенили и заливала кровью чёрно-белый пол.
Меня забросили в отсек 7, как мешок с котятами в пруд. В затылке сверкали молнии, перед глазами маячил полированный булыжник мозга Скрибы Кольщика. За плотной ширмой кто-то рявкнул:
— Санитар, вон из смотровой.
Отсек 7 был совершенно белый и просто звеняще, скрипяще чистый. Вдоль стены напротив тянулась кишка глухой капсулы для бог весть каких манипуляций. Во мне забесновались кошки. Первая в жизни настоящая истерика закончилась, и я испугалась того, что наделала, и того, о чём умоляла. Ляпискинез! Я сорвалась с места и заколотила в запертую дверь. Мне снимут скальп, а после станут пугать мною других пациентов. Хирург приглушил основной свет и, врубив прожекторы над смотровым креслом, вышел из-за ширмы. Я прокричала в скважину:
— Я больше не буду!
— Тихо! — сзади меня ухватили за шиворот двумя руками и тремя чёрными крючковатыми лапами. — А ну-ка… уймись, иначе придётся тебя усыпить.
Пузырьки, инструменты и капсулы посыпались с этажерок. Огромный хирург сам зацепил их, пока тащил меня в кресло. Пристегнул автоматическими браслетами, как в медицинском триллере. Свет прожектора застило красным с чёрными пятнами:
— Тебя ещё не режут!
Ага, «ещё»!
Голова хирурга перекрыла свет, меня обволок аромат земляничного мыла. Глаза напротив расширились, крылья божьей коровки взбаламутили воздух:
— Боже мой. Эмбер Лау… Боже мой!
— Доктор Изи?..
От удивления из меня дух вышел вон. Я обмякла. Изи мигом отстегнул браслеты и, крикнув: «Секунду!..», метнулся обратно за ширму. Он чем-то там звенел, бряцал. Потом вернулся с лиловым чаем и, видя, что я не могу разжать кулаки, сам разогнул мне палец за пальцем, чтобы вложить в них чашку.
Тогда меня и прорвало. Слёзы ливнем покатились в чай. Я бормотала что-то бессвязное про Остров-с-Приветом, Альду и Кайнорта…
— Так ты и есть та убийца минори, о которой говорят наверху? И Кай мёртв? Это правда?
— Правда. Я его убила, я убила… — вдох, чтобы выдержать это имя, не захлебнуться им. — Я убила Кайнорта Бритца. Не в равном бою, не из холодной мести, не случайно… убила, когда он сильнее всего нуждался в помощи. Когда, будь он на моём месте, не сделал бы этого, пусть и ценой своей жизни… Но я не хотела!
— Как много я пропустил, — бормотал Изи, и я понимала, что он, конечно, ничего не понимает.
О кровной вражде между Лау и Бритцем знали все. Но наша битва с Каем все эти годы проходила внутри нас двоих. В умах, сердцах. И закончилась там же.
— Всё давно стало вверх тормашками, доктор Изи. Даже не пытайтесь разобраться, я сама разобралась, только когда убила. Вы… теперь должны провести ляпискинез?