— Это невозможно, нельзя и неправильно! Но давай?
И пурга отнесла мои слова к его перилам. За стеной метели Кайнорт закрыл глаза, и на его веки сели белые мухи. Он ушёл. Какого… дьявола?.. Хорошо, что пауки не умеют плакать. Мои глаза лопнули бы, заледенев от слёз, когда четыре хитиновых витража исчезли за окном. В стёклах отразились многократно его дивные крылья. Пока я перебиралась через перила, Кай скрылся за портьерой в комнате. Брошенная сигарета и осколки бокала катались по снегу на балконе. Я кралась по следу, потом толкнула холодное стекло и переползла порог. Осталась чёрной вдовой, напряжённой до кончиков педипальп, ждать разрешения войти. Затаила дыхание, чтобы слушать чужое, ровное. Кайнорт провёл рукой по моему бархатному брюшку сквозь ткань до самых хелицер, и я схватила ими его пальцы через портьеру. И высвободила. Кайнорт откинул занавес:
— Ты на моей стороне?
Он как-то сказал, что пауком я выглядела чудовищно. Трёхметровая чёрная вдова, шутка ли. Теперь, вскинувшись в почти вертикальную стойку взволнованного паука, я была исчадием ада. Но тёплый взгляд ласкал мои клыки. Я превратилась в голую ледышку, приподнялась на цыпочки, обняла его так же крепко, как и он, и хелицеры обвили его шею:
— Нет. Я с тобой.
— Эмбер, меня отравили… — ошарашил жёсткий шёпот за ухом.
— Что⁈.
— Тише, здесь боты-шпайки. У нас только пять минут, прежде чем я усну.
Череда аффектов прокатилась по моим нервам. Отравление было не смертельным, но, задержись я на пять минут, обнаружила бы его на полу уже без сознания. Триста секунд, всего триста отмеренных секунд были обидным сроком. Кай мутнел и рассыпался на глазах, обратный отсчёт кусал нити, которыми его рассудок цеплялся за реальность. Но я сказала самое главное за три секунды, и осталось триста на всё остальное.
— Тогда идём, — я подтолкнула его к постели, стараясь не дрожать сама. — Я уложу тебя спать.
Не отнимая меня от своей груди, Кайнорт запер балкон. Движения его становились неточными. Пиджак, стянутый с грацией зомби, скользнул с кровати на пол. На виске блестели капельки. Но когда он принял горизонтальное положение, ему явно стало лучше. Он сразу завернул меня в одеяло, скрипучее от пуха и болезненно-белое, и поцеловал в лоб, а я уложила голову ему на плечо. Мы свились и переплелись, как фрагменты комплементарности, противоположные и совершенные только в паре. Без слов, но созвучно, будто проделывали так сто лет изо дня в день. И как только наши вселенные пришли в равновесие, Кайнорт снова перевернул мир:
— Миаш и Юфи в заложниках у Клуба.
— Миаш и Юфи!.. — я подскочила на локте. — Где? Здесь?
— Нет. Не знаю где. И Верманд убит.
Меня трясло в одеяле. Кайнорт говорил серьёзно, холодно. Он потерял всех. Мы потеряли всех.
— Если я позволю им выиграть, Клуб убьёт императора и вернёт рабство. Если не позволю, Ктырь прикажет убить детей. Иронично, моя родная, в каком положении я оказался, понимаешь? — он видел: я понимала. — Точно в таком я оставил твоего отца. Угол падения равен углу отражения.
— Мы их найдём, — не задумываясь ответила я, — это больше не повторится.
— Ты вправе оставить меня с этим одного.
— Я знаю.
Кайнорт тяжело моргнул, и я испугалась, что сон заберёт его на этой фразе.
— Я знаю свои права, — мягче объяснила я. — И свои желания.
Подключичные железы выделяли самый тонкий и нежный шёлк. Привычно перебирая пальцами, я вытянула серебристые нити и, под заинтригованным взглядом Кая, сплела ажурную сеть чуть шире ладони. Уверенная, что хелицеры больше не подчинялись рефлексу, если дело касалось Бритца, я всё-таки боялась рисковать. И шчера осторожно поцеловала эзера через паутину.
— Разбуди меня на рассвете, — попросил он, — и уйдём вместе. У меня в команде дырявая голова, отмороженная голова, голова в ведре, голова в морозилке и толковый мужик Фибра.
— Нет, Кай, — мне до слёз хотелось бежать с ним к этой его головастой команде, хоть прямо так, в одеяле. — Нет, я хочу! Но вместе нам не отыскать детей. Послушай, я останусь и выйду играть за Клуб. Йола ведёт отряд. Пока он уверен, что мы с тобой враги, я вытащу из него информацию.