— Эстресса! Дыши! Эстресса! — кричала я в панике.
От плеч, груди и живота кляксы тянулись клейкие чёрные сопли. Я вся испачкалась в чернилах, пока трясла её. Перед глазами завертелись круги, когда полосатая шуба закрыла небо. Меня схватили и поволокли.
— Её тоже! Её захватите!
— Она умерла! — рявкнул Йола. — Умерла она, ты разве не видишь?
Он бросил меня животом поперёк моста.
— Как — умерла⁈
— Эти кляксы превращаются в желе, когда мертвы, — прорычал шмель. — Из-за тебя нас обоих чуть валун не прихлопнул!
— Почему, почему, почему так быстро? Она не дышала-то всего ничего!
— Тебе показалось! Смотри на часы. Минуты прошли. Вы слишком долго возились.
— Это… её превращение, её… таяние… оно необратимо?
Крошево и смог кипели в чаше. Тело Эстрессы стало совершенно жидким и просачивалось в зыбучие алмазы.
— Она первая начала, — пробормотала Дъяблокова и скукожилась под взглядом пустот на черепе-маске эзера.
— Здесь вам что, идиотки, детский сад, а? Гулять пришли, лепить снежную бабу? «Она первая», — передразнил Йола и смачно харкнул в алмазный пруд. — Снежная баба Зимара вас пережуёт и проглотит. Пошли!
Я подобралась и села наконец, но не могла и шагу ступить. Дъяблокова боялась пройти мимо. Мостик был узкий, и она явно опасалась, что я толкну её в чашу. Нет, я хотела. Но понимала, что не способна. А жаль.
Йола окликнул меня пару раз, по привычке потянулся к электрошокеру, но вид у меня, наверно, был до того жалкий, что он передумал. Они с Дъяблоковой ушли дальше по мосту Жамызяк-Уга к озеру.
А я всё сидела, свесив ноги с моста, вся в чернилах Эстрессы или в её чёрной крови, или коже, или душе, и никак не могла понять, что произошло. Или почему. Ответы унесла Эстресса:
«А зачем?.. Нет, после такого я не заслужила жить по-человечески»…
«Это мне… поделом. Не спасай… такую…»
Она будто воспользовалась этой нелепостью, этой неудачей. Вцепилась в неё, чтобы сдаться. Я злилась на Эстрессу. Злилась и плакала на алмазы.
Очень скоро Йола и Дъяблокова вернулись назад.
— Повторный глезоглиф, — буркнул шмель, перешагивая мои коленки.
— Спасибо, Йола. За то, — я махнула на алмазный пруд, — что вытащил.
— Вставай, а то столкну обратно. Я серьёзно, Лау. От женских слёз у меня неконтролируемая диарея.
В шлюпочном шлюзе горели аварийные софиты и совсем не было отопления. К внешнему клинкету привалился Ка-Пча и, прижав ладони к вискам, а колени к ладоням, до одури сжимал голову. Иногда он принимался качаться вперёд-назад, и тонкие шурупы выскальзывали из ушей. Ка-Пча ловил их по полу, как тараканов, и вставлял обратно. Он уже исцарапал до крови обе мочки.
Зеппе осмелел, наклонился и протянул кабели медного шлема к лицу Еклера.
— Не трогать! — испугался Ка-Пча. — Нарушение герметичности черепных швов.
— Шурупы не нужны тебе… Карел.
— Ошибочный запрос. Меня зовут Еклер! Еклер Ка-Пча!
— Карел, прости меня…
Ка-Пча вспыхнул и стал яростно крутить шурупы в ушах:
— Ты любил их сильнее. Других детей. Тех безошибочных, внимательных. Послушных. Ты вставал ночами, чтобы убедиться, мерно ли они тикают, не перегрелись ли, но ни разу не подошёл к моей постели — убедиться, дышу ли я. Не болен ли я.
— Они не дети мне, Карел, — прошептал Зеппе, протянул слабую руку, но так и не решился тронуть Ка-Пчу. — Я люблю механизмы, но ты — это…
— Ты любил их сильнее! Ты назвал меня в честь бранианца, который выдумал роботов. Ты слышал меня, только когда мы спорили о машинах. Ты даже на часы смотрел чаще, чем на меня.
Старик наклонил медный шлем и молчал. Еклер взглянул на него и опять протиснул виски между коленями и качался, качался:
— Сначала я думал так: люди ведь тоже машины. Какая разница? И я одна из них. Вот только я был недостаточно правильной машиной, недостаточно логичной, оптимальной, исправной, чтобы проводить время со мной. Был недостаточно… машиной! Конечно: ради такой неказистой кожаной сумки, как я, приходилось снимать этот шлем, но мама говорила, ты так неохотно это делал, что я уже и не узнавал тебя без него! — На пол с коленей закапали слёзы, но Еклер смотрел на них так, словно не понимал, что это, откуда. — И я понял, что тебе нужен тот, кого можно отключить на ночь, чтобы не мешал спать. Кому не требуется повторять дважды. Тот, с лица которого не льётся вот эта… солёная вода.
— Твоя мама проводила с тобой много времени, — смущённо и жалобно начал Зеппе. — Её не стало, когда ты уже подрос, и я думал…