Родовое проклятие, поняв, что Дмитрий никогда не заведёт детей в силу каких-то своих убеждений, решило отыграться на нём по полной – как ни на ком другом.
Зрение стремительно падает, и все его зубы – в пломбах вот в который уже раз. Облысение по мужскому типу при маленькой голове, мягко говоря, не фотогенично; плоскостопие усложняет ходьбу и тем более бег; к тридцати годам серьёзные проблемы с кратковременной памятью – ему очень сложно выучить иностранный язык. Его сердце иногда ведёт себя странно, его правая рука испытывает тремор, хотя уж он-то не употребляет. Головные боли и порой обмороки; врождённое искривление носовой перегородки, в результате чего он дышит лишь наполовину – этих недугов воз и малая телега; и у каждого в его роду наберётся свой букет такого «дара», дара жестокого, жестокого.
У того больной желудок, и он ест натощак алоэ, каланхоэ; у этой – больная печень, хотя не пьёт. Та горстями пьёт элениум, реланиум; тот болен чем-то ещё.
Чувство повышенной справедливости было ущемлено, когда у музея, на стене памяти в списке репрессированных Дмитрий не увидел ни бабушку, ни прабабушку; возмущению нет предела. Словно и нет их вовсе.
Череда странных событий сменяется одно другим, и вот: бабушка в петле, дядя упал с балкона, другой дядя и дедушка забиты до смерти. Родители в агрессивном разводе, и сам он – кто вообще? Странный малый, к которому неравнодушно лишь семейство кошачьих.
– Я боюсь, мой единственный друг, – Хрипя, произнёс уже в палате Дмитрий. – За своих детей. Кто знает, какую карму унаследовали бы они? Кто знает, остановилось ли бы то родовое проклятие на мне? Я не хочу, чтобы оно перешло и на них, потому их – нет. Не будет стольких проблем, наследственно-хронических заболеваний, и прочего. Я – последний из рода того купца; я знаю это, ибо все уже давно в земле. Я познал все «прелести» нищеты, но я по-прежнему не сломлен. Никто из нас не стал рабом на потеху судьбе; никто не стал пресмыкаться. Возможно, мы очерствели, душой сгнили, но мы знаем и помним до сих пор, кто мы есть, и из какого мы рода. Нас раскулачили, мы обнищали, нас репрессировали, мы спились, почти сбились с пути. Многие из нас умерли не своей смертью – нас убили, потому что мы не сдались. Я не знаю, как бы поступил я, века этак полтора назад, если бы у меня попросили денег в долг – лишних у меня не было никогда. Всё это дела минувших дней – хоть и отравивших жизни людям на протяжении семи поколений подряд. Как говорится, всё это было давно и неправда. Сожалею ли я? Не знаю; говорят, я вылитый Он, тот купец. Та же гордыня, та же несговорчивость. Изобрети ты машину времени – я вернулся бы под видом моего предка и попытался бы всё исправить. Но, с другой стороны, разве обязан я давать в долг? Это первое. Быть может, тот человек попросил уж слишком крупную сумму? И это второе. Я тоже проклинал в своей жизни, я тоже пожелал зла; прошу прощения у них...
Дмитрий ушёл, а я остался; я по-прежнему на земле, в то время, как он – на небе. Его история очень похожа на правду, потому что была рассказана так трогательно, с такой искренностью в душе и не фальшивыми слезами в его очах. Думаю, в любом случае нам следует быть предельно внимательными к тем словам, которые хотим произнести. Как говориться, слово – не воробей, вылетит – не поймаешь. Лишь будешь сожалеть до конца своих дней, если есть совесть. А если её нет? Осторожнее, с проклятиями этими – не знаем мы их силу, чтобы возводить их на людей.
Родившийся старым
Он был как не от мира сего. Когда он родился, то не заплакал; ему было семь месяцев, и глаза этого новорождённого, лежащего в 1-ой городской больнице, были самыми равнодушными, самыми безразличными, самыми апатичными в мире. Ему было всего несколько минут от роду, но он уже устал от жизни, не понимая, для чего он здесь, на планете Земля — что его ждёт, какова миссия?
В детском садике все дети играли в мяч — все, кроме него; сидя за столом и рисуя цветными карандашами что-то своё, он не мог взять в толк все эти телодвижения, всё это движение. Ему нравилось заниматься тем, чем он занимался сейчас; ему были неинтересны окружающие.
Судьба, однако, словно нарочно толкала его в самую гущу событий, в целый водоворот происшествий — так, именно на его долю выпало новшество в виде изменённой, усложнённой школьной программы, с новыми учебниками и заумными текстами в них — близко не родня букварям советской эпохи, где всё предельно просто, ясно и понятно. Первый раз в первый класс пойти оказалось нелегко; ничего подобного «в игровой форме» для лучшего усвоения не было.