— Ну, хотя бы тем, что у бозона спин целый, а у фермиона — полуцелый.
Вот же херня, недоуменно подумала Оза.
— Не успели мы… — с болью проговорил урюк. — Совсем немножко не успели.
— Не бери в голову, Бахрам, — мягко ответила бабка. — Успели бы — было б еще хуже.
— Откуда ты знаешь?
— А вот знаю. Женская интуиция.
— Тоже мне, — с грубоватой ласковостью проворчал урюк, — какая нашлась Сьюзен Кэлвин…
Старушечий голос тихонько засмеялся. Как будто ручеек прожурчал.
Что еще за Сьюзен, подумала Оза недоверчиво. Ни поп-дивы, ни модели с таким именем в мире не было, она могла ручаться.
Бабка сказала чуть нараспев:
— Нет, я не робот, я другой, еще неведомый избранник. Как он — гонимый миром странник. Но только с русскою душой, — запнулась и добавила: — Вернее, уже неведомый.
Мужской голос хмыкнул. Как-то грустно хмыкнул. Но как-то… восхищенно. Урюк на бабку запал, что ли?
О чем они? Слова типа понятны, а смысла нет. В натуре, обдолбанные сидят.
Оза решилась приоткрыть глаза.
От удара тусклого света под черепом бултыхнулась боль.
Допотопная лампочка в скособоченном чехле из крупноячеистой проволочной сетки, желтая, как моча, немощно освещала низкий давящий потолок и тесные стены в разводах плесени и потеках; белили их, наверное, лет сто назад, еще при каком-нибудь Сталине, да и то, прикинуть, порабощенные европейские гитлеровцы, изнемогшие от русского голода до полной потери трудоспособности. Тянулись коричневые сырые трубы, оплетенные всклокоченной рыжей драниной… Ага, с одной из труб и капает. Трубы отопления.
Подвал.
Оза лежала на куче тряпья, укрытая помойной синтетической шубой. Увидела свое плечо — ив глаза ей бросилось, что ссадины густо замазаны йодом. Получается, подумала она, эти тормоза меня спасли, что ли?
— Пойду посмотрю, как там наша девочка, — будто услышав мысли Озы, сказала невидимая бабка.
— Я только что проверял, — ответил урюк. Интонация у него была — я горный орел, не суетись, женщина, мужчина уже все сделал. Ну понятно, черный. — Спит. Реакция на стресс, наверное.
Бабка вздохнула.
Кап… Кап…
— Кем же надо быть, чтобы молоденькую вот так, — тихо сказала бабка. — Этой феечке по цветам ходить, и чтобы стебли не гнулись. А пальчики длинные, тонкие… Наверное, скрипачка. Или пианистка…
И эта туда же, раздраженно подумала Оза. Все дебилки на свете сговорились, что ли?
— Может, будущий нейрохирург? — предположил урюк.
Оза передернулась. Еще не хватало — в чужих мозгах ковыряться. Ей представились склизкие бугристые внутренности головы, типа серые дрислявые какашки. Ее чуть не вырвало.
— Ив снег бросили. Она ведь замерзла бы, если б не мы… Что с людьми сделалось?
— Аллах вас наказал, — жестко проворчал урюк. — Соблазнились на барахло — вот и получили.
— А вас тогда за что?
Урюк молчал некоторое время, а потом глухо сказал:
— За гордыню. Ислам, ислам… Какая разница. Надо было сразу после шаха проситься к вам в Варшавский договор. И как братья, плечом к плечу оборонять смысл от бессмыслицы.
— Ох ты какой боевой…
— Люди делятся не по вере. И не по знаниям. Люди делятся на тех, кто хочет от жизни смысла и кому все равно. На тех, кто думает, что должен что-то миру, и тех, кто уверен, будто это весь мир ему должен. Мы ведь могли не вилять, не выгадывать, не надувать щеки, а просто стать с вами в строй. Да хоть пустить вас к заливу. Да хоть вашу и нашу нефть объединить, взять под совместный контроль. Ваши тогдашние ракеты и наш тогдашний пыл! Мы бы их по миру пустили со всеми их шмутками!
— Шмотками, — поправила бабка.
— Ну, шмотками… — Он помолчал. — Что, сильно забыл русский?
— Совсем не забыл, лучше многих наших говоришь… Но вот… Не знаю, Бахрам. Это у вас там, может, Аллах… Может, я ошибаюсь, прости, но мне со стороны так видится, он только и знает, что карать. А у нас, пойми, Всевышний испытания посылает. И непременно лишь такие, какие по силам. Просто очень постараться надо. На пределе. И все будет.
Сектанты, поняла Оза. По коже у нее побежали мурашки.