Глава 5. В которой события ведут героя за собой
Лишённый возможности узнавать время привычным образом, я отслеживал его течение сначала по датам на протоколах допросов и редким судебным заседаниям, присутствовать на которых мне довелось, а затем по количеству съеденных тюремных паек исходя из того допущения, что получаю их регулярно с периодичностью три раза в день. По моим подсчётам выходило, что без малого четыре месяца я нахожусь в заключении. Капля в море, учитывая, что остаток жизни предстоит провести в неволе. С каждым днём становилось всё сложнее судить, где правда, а где ложь. Я настолько запутался, что порой мне начинало казаться, что я это уже не я, а страшно сказать — некто совсем другой, чужой и прежде незнакомый, совершенно посторонний человек, некая жалкая, морально раздавленная особь; и всё происходящее вокруг просто дурной сон, который, как я искренне надеюсь, вскоре закончится также как закончилась моя прежняя короткая, но счастливая жизнь. Надеюсь, что так оно и будет, ибо нет у меня более мочи терпеть все эти унижения, а на то, чтобы прервать самостоятельно своё животное существование я не имею ни душевных сил, ни физической возможности.
Окончание срежиссированного шоу, органично подменившего собой правосудие, дало мне небольшую передышку, а частичный отказ от пищи вернул почти утраченную способность к самостоятельному мышлению. Догадаться о том, что в производимую тюремным пищевым принтером кашеобразную бурду добавлены психоактивные вещества удалось не сразу. Думаю, опять же по причине невольно и неосознанно поглощаемых мною вместе с едой препаратов, а не в силу личной умственной неполноценности. Стоило допустить, что моё предположение истинно, как я, не откладывая решения, принялся экспериментировать. Двое суток полного воздержания от пищи позволили мне укрепиться в верности своих выводов. Моё физическое самочувствие изменилось в худшую сторону: боли и судороги участились, сон расстроился; зато сознание чудесным образом прояснилось. С тех пор я неизменно скармливал заподозренные мною в содержании дурманящих примесей блюда в отхожее место и оставался при этом не только полуголодным, но и безнаказанным. Вряд ли мне удавалось скрывать свои действия от всевидящего ока надзирателей, скорее всего, проявляемое мною самоуправство попросту никого уже не интересовало.
Сломанный и сломленный, я всё-таки нашёл в себе силы потихоньку восстать из бездны безысходного отчаяния и обрести если не искру надежды, то хотя бы слабую, смутную и ещё не до конца сформировавшуюся цель. Не обрести свободу, нет! Ежегодно объявляемые президентские амнистии к какому-либо значимому федеральному празднику, как-то День единения наций или День независимости не имели никакого отношения к преступникам моего сорта. Мне чётко дали понять, что амнистии и пересмотра приговора по делам подобным моему никогда не было и быть не может. На четвёртом десятке своего правления наш всеми любимый президент стал чрезмерно сердоболен и милосерден. Регулярно наводнявшие окраинные миры Федерации массы сосланных для проживания помилованных воров, мошенников, насильников и убийц, были для меня слишком хорошей компанией, чьи ряды я мог даже не мечтать когда-либо пополнить. Как лицо, дерзновенно покусившееся на священные устои государства, я был лишён права на гуманное к себе отношение и прощения не заслуживал. Всё моё существо жаждало скорейшего мщения жестоким палачам, бездушным убийцам и беспринципным судьям, в одночасье забравшим жизнь моего отца и разрушившим мою. Жгучая ненависть стала моим стимулом к жизни, а месть — целью. Абсурдно, конечно, но мыслить полностью здраво и непредвзято в ту пору мне было крайне затруднительно.
Во всём нужно находить лучшие стороны, так часто успокаивающе говорил отец и я по-честному пытался найти хоть что-то хорошее в своём нынешнем бытии. Однако единственным что приходило в голову было то, что меня перестали пытать и после суда оставили в относительном покое. С переездом в пересыльную тюрьму к положительным аспектам добавился ещё один. Положение изменника Родины дало мне право занимать одиночную камеру. Пусть она была, как и прежде мала, но её ни с кем не приходилось делить, да я и сам не горел желанием знакомиться с местными постояльцами. Думаю, этот немаловажный момент уберёг меня от многих бед и был в действительности той самой хорошей стороной, о которой говорил отец. Не стоит, впрочем, полагать, что все его жизненные ценности и сентенции я решил взять за основу и без разбора скопировать на свою жизнь. Из его житейских мудростей мне также помнилась фраза: «Человек может приспособиться ко всему». Раньше мне как-то не доводилось всерьёз задумываться над этим высказыванием. Теперь, попав в неумолимые жернова судьбы, могу со всей уверенностью заявить лишь одно — чем больше приходиться приспосабливаться, тем меньше в тебе остаётся от человека. Осознание этого простого факта поставило меня перед нелёгким моральным выбором: выжить любой ценой или остаться человеком несмотря ни на что.