— Точно! Мы не роботы! Почему каждый день одно и то же? Почему мы не можем чувствовать что-то живое?
Охранник, заметив, что ситуация выходит из-под контроля, схватил парня за плечо и в ответ на его слова лишь произнес сдержанно:
— Вы оба сейчас нарушаете порядок. Вернитесь на свои места.
Однако это не остановило нарушителей. Девушка начала кидать инструменты, выбрасывать упаковки с медикаментами и разбрасывать их по полу, а парень подхватил её пример и начал вытаскивать с конвейера коробки, валя их в сторону. Рабочие, стоявшие рядом, продолжали свои действия, не обращая внимания на происходящий беспорядок.
— Мы не роботы! Мы живые люди, а не машины!
Его крик только разжигал пламя. Он раскидал упаковки по полу, бросал их на землю, словно это был единственный способ донести свою мысль.
Охранники подошли с двух сторон, пытаясь утихомирить беспокойных. Однако напряжение в воздухе уже было ощутимо, и шум стал усиливаться. Но никто, кроме этих двух людей, не пошевелился.
Шуинь наблюдала за происходящим с боку, сдерживая дыхание. Её сердце чуть ускорилось, когда она осознала, что эти двое — не просто нарушители порядка. Они были символом чего-то гораздо большего, чего она не могла себе позволить — сомнения, бунта, желания быть свободной. Но она не могла поддаться этому. Иначе её жизнь, возможно, стала бы той же самой, какой стали жизни этих людей.
Она быстро оглянулась по сторонам, чтобы убедиться, что никто не обращает на неё внимания. В голове кружилась мысль: если она вдруг скажет или сделает что-то не так, то её ждёт та же участь, что и этих двоих. Тюремный срок. Или хуже.
Внезапно ситуация вышла из-под контроля. Парень, стоявший рядом с девушкой, размахнувшись, схватил железный инструмент — нечто вроде молотка, который он вырвал с рабочего стола, и с яростью ударил охранника прямо по плечу. Удар был настолько сильным, что охранник, не успев среагировать, упал на землю, потеряв равновесие.
Девушка, увидев это, испугалась. Её лицо побледнело, и она, словно лишенная всякой воли, бросилась бежать. Её шаги были быстрыми и нервозными, а крик «Мы живые!» пронзал воздух, когда она исчезала за углом.
Шуинь стояла неподвижно, её взгляд был прикован к уходящей фигуре девушки. Легкий вздох вырвался из её груди. Она знала, что всё это было безнадёжно. Эти люди не готовы были к свободе. Они не понимали, что свобода в их мире — это не просто право на действия, но и огромная ответственность. Они не могли воспринимать её так, как это делают те, кто привык жить по правилам.
Остальные рабочие, тем временем, не переставали выполнять свою работу, не обратив ни малейшего внимания на то, что происходило рядом. Шуинь чувствовала, как её собственное тело снова включается в механический ритм, хотя её ум продолжал бродить в размышлениях о происходящем. Она оставалась частью системы, и это было, наверное, лучшее, что она могла сделать.
Отстранённо она вернулась к работе, продолжая свои движения, но на душе оставался неприятный осадок.
Шуинь вернулась домой поздно вечером. Тихая, мрачная квартира, которую она унаследовала от родителей, встретила её своим унылым, почти запертым взглядом. Пространство здесь было слишком знакомым, слишком больным. Когда-то этот дом был полон жизни — голосов её родителей, их смеха, разговоров о будущем. Но теперь все эти звуки растворились в пустоте, а сами стены, как будто не выдержав тягостной тишины, начали терять краску, как и её воспоминания о тех днях. Здесь, среди этих старых вещей, Шуинь не могла найти покоя. Этот дом стал её тюрьмой, напоминанием о том, что не удалось вернуть.
Её родители исчезли много лет назад. Власти утверждали, что они не смогли пройти тесты и в итоге не выдержали давления системы, уйдя из жизни. Это объяснение было официальным, но Шуинь не верила ни единому слову. Не могли они просто исчезнуть, не могли сдаться так без борьбы. У неё было ощущение, что они исчезли не просто так, что кто-то спрятал их правду от неё, запутал следы. Но теперь уже никто не мог дать ответы.
Шуинь редко бывала дома, её всё время тянуло в штаб Либерума. Это место, где её жизнь казалась хоть немного наполненной смыслом, пусть и жестоким. Там она могла забыть на время, что всё потеряла. В штабе было легче, там не было стен, не было этого дома, напоминающего о её утрате. Но когда она всё-таки возвращалась сюда, то её сердце сжималось. Каждая деталь этого пространства напоминала ей о родителях, о том, как они ушли, оставив её в одиночестве.
Она медленно вошла в комнату, её шаги были тяжёлыми, как и мысли, которые не могли покинуть её. Фото родителей на полке, те самые улыбки, их глаза, полные любви и надежды — теперь всё это казалось далеким, нереальным. Каждое фото было как удар по её разуму, лишая её даже малейшей надежды, что когда-нибудь она получит ответы.
Подойдя к окну, Шуинь остановилась и посмотрела на город. Его серость и однообразие, сливаясь с её внутренним состоянием, казались непреодолимой стеной.
Она присела на пол, обхватив колени руками. Поток мыслей не отпускал её, и в этот момент, как бы она не старалась сдержаться, слёзы, сдерживаемые долгое время, прорвались наружу. Шуинь закрыла лицо руками, её дыхание стало неровным и прерывистым. Этот момент был её слабостью, её единственной возможностью почувствовать хоть что-то настоящее в этом мире. Она плакала не только по родителям, но и по всему, что когда-то казалось живым и полным смысла, а теперь было лишь бездушным и холодным.
Тот мир, который они потеряли, больше не был доступен. И хотя Либерум давал ей хоть какие-то надежды, он не мог вернуть того, что ушло. Она глубоко вздохнула, стараясь унять свои эмоции, но внутри всё горело — горело от невозможности вернуть их, горело от невозможности быть свободной в этом холодном и бескомпромиссном мире.