Он закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Когда он снова открыл их, вокруг уже не было краски, покрывающей траву. Поле ожило. Оно было ярким, залитым солнечным светом, а на каждом шагу рассыпались дикие цветы всех оттенков радуги. Воздух пах свежестью и свободой.
Вдалеке, среди этого буйства красок, стояла девушка. Её фигура была едва различима, словно её образ покрывал мягкий туман. Но он мог видеть, как её волосы, переливаясь на солнце, струились по плечам. Она светилась — не буквально, а словно вся её сущность была воплощением света.
Она собирала цветы. Её движения были мягкими, медленными, будто она не просто собирала их, а разговаривала с ними, ощущала их. Её пальцы аккуратно складывали венок, а лёгкий ветерок играл с её платьем и волосами.
— Дао, ты думаешь, мы сможем? — её голос был тихим, но каким-то образом он эхом раздавался вокруг.
Он пытался вспомнить её лицо, но всё, что видел, это лишь расплывчатые черты, утопающие в свете.
— Мы перевернём этот мир, — услышал он собственный голос, более уверенный, чем когда-либо.
— Я всегда буду на твоей стороне, — ответила она, поднимая голову и направляя взгляд прямо на него.
Её глаза. Он не мог вспомнить цвет, но чувствовал, как они пронизывают его до самого сердца.
— Почему, Дао? — её голос изменился, стал тише, словно на грани исчезновения.
Она подошла ближе, но он всё равно не мог различить её черты. Она была одновременно так близко и недосягаемо далеко.
Внезапно её свет начал угасать, а вместе с ним меркло и всё поле. Цветы, трава, солнце — всё исчезало, оставляя за собой пустоту. Её голос раздавался эхом, повторяя:
— Почему, Дао?
Он протянул руку, пытаясь удержать её, но вместо девушки ощутил лишь пустоту. В тот момент, когда она исчезла окончательно, он почувствовал жгучую боль в груди, словно старый шрам открылся вновь.
— Почему ты оставила меня? — прошептал он, но ответа не последовало.
Когда он вернулся в реальность, перед ним снова был поблёкший мир, покрытый краской. Жуфэн с Юй стояли чуть дальше, смеясь и играя. ДаоХуэй вздохнул, чувствуя, как внутри поднимается горечь, но вместе с ней и тёплое, болезненное чувство.
Эти воспоминания были его якорем и одновременно цепью.
Комната была полна напряжения. Монотонный тик часового механизма, казалось, становился всё громче, заполняя собой пространство, в котором никто не знал, что сказать дальше. Все сидели за столом, но ни один из них не смотрел друг на друга. Лишь изредка взгляды скользили по телефону, лежащему перед Фэнлинем, или к двери, как будто они могли бы увидеть знакомую фигуру, которая в любое время могла бы войти, как обычно. Это было странно.