Шуинь, всегда сдержанная, отреагировала быстро, она смотрела на Линжуна с недовольством.
— Ты замолчи, Линжун. Ты здесь совсем недавно и не понимаешь, что происходит. Ты не понимаешь, кто такой ДаоХуэй для нас.
Но Линжун не остановился. Он продолжал говорить, его голос становился громче, а лицо более жестким.
— Я понимаю больше, чем тебе кажется. ДаоХуэй допустил слишком много ошибок, и если мы будем продолжать ждать от него чего-то, мы только потеряем время. Время — это все, что у нас есть.
Фэнлинь, который до этого молчал, вмешался, поддерживая Шуинь. Он смотрел на Линжуна с яростью, и его слова вырвались с явной угрозой.
— Если что-то тебя не устраивает, Линжун, ты всегда можешь уйти. Здесь никто тебя не держит, и никто не собирается выслушивать твою критику.
Линжун не ожидал такого ответа. Он открыл рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле. Он почувствовал, как напряжение в комнате нарастает. Тут все были на пределе, и никто не собирался уступать.
Яоцин молчала, ее взгляд был полон сомнений, как будто она только что сделала шаг назад и теперь пыталась осознать все, что происходило. Шуинь продолжала смотреть на Линжуна с тревогой, словно пытаясь удержать его, но Фэнлинь был готов к тому, чтобы любой из них понял, что они вряд ли получат поддержку.
Тишина воцарилась на мгновение, но не была успокаивающей.
ДаоХуэй не мог уснуть всю ночь. Он лежал в темной комнате, время тянулось, будто его пытает само ожидание. Мысли не оставляли его, беспокойные и подавляющие. Он метался между двумя полюсами — выбрать себя и свое долгожданное счастье или остаться верным Либеруму, отказаться от всего, что принесло ему хоть малое чувство свободы. Каждое решение было как удар по его совести, и ночная тишина лишь усиливала это мучение.
Он вспомнил, как Жуфэн говорила, что его люди нуждаются в нем. Но кто в действительности был его "народом"? Тех, кого он так долго защищал, и сам ли он на самом деле был необходим им? Или это был просто долг, который он взял на себя, забыв о себе самом? Отказаться от того, что так дорого ему, казалось предательством. Но в то же время, оставить Либерум без лидера, без надежды на перемены, это было бы невыносимо. Он потерял свой внутренний компас, и все вокруг казалось ошибкой.
Ночь казалась слишком долгой и мучительной. Он повернулся на другой бок, глядя в темноту, зная, что решение нужно принять, но не зная, как. Никакие мысли не помогали найти выход. Лишь туман сожалений окружал его.
И вот, когда рассвет окрасил небо бледными оттенками, он встал. Он знал, что больше не может ждать. Этот момент наступил, и он уже сделал свой выбор. Он приготовил для всех завтрак. Его руки двигались механически, но что-то в их движениях было наполнено решимостью. Он понимал, что сейчас не время для слабости. Нужно быть сильным, несмотря на все.
Когда пришло время, ДаоХуэй сел за стол переговоров, ожидая всех. Он знал, что нужно действовать, что нужно быть готовым к любому развитию. Но, как только он оглядел комнату, его взгляд зацепился за пустоту — Жуфэн и Юй исчезли. Их больше не было. Он не знал, когда они ушли, но чувствовал, что они покинули Либерум той же ночью. И сердце его сжалось.
Он хотел броситься их искать, но понимал, что не может себе этого позволить. В это время он не был нужен никому, кроме Либерума. И эта мысль обжигала его. Он сам не знал, что для него лучше, но все, что мог сделать сейчас, это двигаться дальше. Да, они исчезли, но может, это было даже к лучшему. У Жуфэн и Юй был свой путь, а у него свой. Он не мог позволить себе разрываться между этим миром и этим решением.
Либерум постепенно собирался за столом переговоров. В воздухе висела напряженность, и каждый присутствующий знал, что это не будет обычная встреча. Все молчали, погруженные в свои мысли, ожидая, что скажет ДаоХуэй. Он был первым, кто пришел, сидя за столом с непроницаемым выражением лица. Его руки лежали на столе, его взгляд был тяжелым, усталым, будто он нес на себе не только бремя Либерума, но и все сомнения, которые приходили с этим долгим и мучительным выбором. Он казался старым, измученным человеком, и его глаза, которые когда-то светились решимостью, теперь были тусклыми и холодными.
Фэнлинь вошел последним. Его шаг был быстрым, он явно не ожидал такого поворота событий. Он остановился на пороге и замер, когда увидел ДаоХуэя за столом. Это был совсем другой человек, чем тот, с которым они общались еще несколько дней назад. Лицо ДаоХуэя стало жестким, глаза потеряли тот живой блеск, который когда-то освещал его лицо. В его взгляде теперь не было ни надежды, ни страсти, только усталость и беспокойство.
Фэнлинь, чувствуя тяжесть атмосферы, нервно поправил волосы и шагнул вперед, пытаясь нарушить тишину.
— Дао... — его голос был неровным, с нотками сожаления, — Я хочу извиниться за вчерашнее... за то, что сказал. Я не имел права...
Но ДаоХуэй не сразу отреагировал. Он сидел, смотря в пустоту, как будто не слышал его слов. Его молчание было таким глубоким, что оно казалось стеной. Он не смотрел на Фэнлиня, не обращал внимания на его попытки загладить вину. Он просто продолжал смотреть перед собой, как человек, которому больше не нужно объяснять, как принимать решения.
Когда все сели, ДаоХуэй наконец заговорил, его голос был глубоким и спокойным, но в нем звучала усталость, которую невозможно было скрыть.
— Нам предстоит не простая работа, — начал он, его взгляд оставался серьезным и напряженным. — Ситуация изменилась. Мы не можем оставаться на том месте, на котором были. Мы должны двигаться вперед, несмотря на наши разногласия и сомнения. Но в первую очередь, нам нужно понять, кто мы на самом деле.
Он поднял взгляд, встречаясь глазами с каждым, кто сидел за столом, и видел перед собой не просто своих людей — он видел сомнения, страх и внутренний конфликт, который все носили в себе. Эти люди, его люди, казалось, не были готовы понять его боли, его нужды. Они были заняты своими целями, своими желаниями.
ДаоХуэй снова повернулся к ним, как если бы в его глазах вспыхнуло что-то из того прошлого, что он оставил позади, но теперь все это стало лишь неотъемлемой частью того, что он должен был делать.
— Фэнлинь, — продолжил он, не глядя на него, — ты говоришь о том, что все ошибаются. Но вопрос не в том, кто ошибается. Вопрос в том, как мы будем двигаться дальше.
Затишье затянулось, и воздух стал плотным, тяжёлым, как если бы каждое слово ДаоХуэя было окончательным приговором для их общей судьбы.
Фэнлинь не знал, что сказать. Он сидел, его губы дрожали, но, несмотря на его попытки оправдаться, слова не шли. Все чувствовали напряжение, которое вихрем носилось вокруг. ДаоХуэй, казалось, уже решил все.
Яоцин, сидя в тишине и наблюдая за тем, как ДаоХуэй снова стал тем, кем был раньше — лидером, холодным и отстраненным, не выдержала молчания. Она тихо, почти неуверенно, спросила:
— ДаоХуэй, как ты... как ты себя чувствуешь?
ДаоХуэй слегка поднял взгляд, его лицо не выражало ничего кроме усталости. Он удивился, но лишь на мгновение, прежде чем снова скрыть свои эмоции под маской. В его глазах не было ни боли, ни жалости. Он был просто там.
— Всё в порядке, — сказал он коротко, его голос звучал немного глухо. — Всё хорошо.
Он откинулся на спинку стула, его глаза снова начали смотреть куда-то в пустоту, как если бы он пытался скрыться от всей этой реальности, но тут же снова вернулся к теме.
— Либерум обвинили в том, чего мы не совершали, — продолжил он, его голос стал более твердым. — Но доказать это пока мы не можем. Мы не можем позволить себе ошибиться.
На этот момент внимание всех было приковано к его словам, но внезапно Линжун нарушил молчание, заговорив с ясностью, как будто стремился вернуть хоть что-то к нормальности:
— Я прошел конкурс. Осталось только пройти собеседование на место секретаря мэра. Это шаг вперед для нас.
Но никто не разделил его радости. Все сидели, напряженные и поглощенные собственными мыслями, даже Яоцин не выглядела радостной. Сейчас всё казалось таким далеким и чуждым, что не было смысла искать в этих словах утешение.
Фэнлинь снова попытался оправдаться, его голос срывался, и он снова подошел к ДаоХуэю с извинениями. Но тот, не давая времени на дальнейшие разговоры, обратил свое внимание на Линжуна. Его голос стал менее суровым, и он похвалил того:
— Молодец, Линжун. Теперь нам будет легче достичь того, к чему мы шли. Это твой шаг, и мы гордимся этим.
Все смотрели на него с ожиданием, но в его словах было что-то другое, что-то, что заставило все замереть. Он сказал "нам", но добавил "мы", а не "я". В его голосе не было того прежнего единства, которое было раньше.
— Мы..— продолжил он, медленно, с тяжелым взглядом. — Мысли должны быть четкими. Не забывайте, кто мы есть и что мы делаем.