Теперь не осталось никого, и Жени не могла развеяться работой. Она начала сомневаться в правильности своих решений. Вместо того чтобы сидеть в скучной комнате, обложившись книгами и статьями, она могла бы жить в собственном доме в Джорджтауне, окруженная людьми и заботами любящего мужа. В Пасхальное воскресение они пошли бы на лужайку к Белому Дому смотреть, как дети катают яйца. А вместо этого приходится брести мимо закрытых магазинов одной, разыскивая ресторан, чтобы пообедать. Но и есть она не могла. За столиками Жени оказалась единственной женщиной без спутника — кругом ее окружали семьи — и ей казалось, что люди смотрят на нее с жалостью.
Это было хуже всего. Ей захотелось позвонить Пелу, услышать его голос. Много раз рука тянулась к трубке, пальцы набирали вашингтонский код, но в конце концов она опускала трубку на рычаг. Что она скажет ему? Было бесчестно заключить брак и разрушить его. Но она могла бы восстановить его и сейчас, если бы захотела.
Оглядываясь на прошлую жизнь, Жени видела одни обломки, точно яичная скорлупа, усеивающая тропинку от детства: осколки отношений, разорванные семейные и дружеские связи, лишь воспоминания после расставаний и смертей.
Она решила, что вернется к Пелу, сделается его настоящей женой, станет поддерживать в работе, управлять домом, родит детей. Детей?
Она вспомнила Синди, ясно увидела ее лицо. Маленькое несчастное ущербное личико. Ребенка, хотевшего жить в мышиной норке.
Не может она вернуться к Пелу. Во всей путанице ее жизни одно оставалось неизменным. Если она не станет стремиться к цели, вся прошлая жизнь покажется легкомысленной. Если бросится в распростертые объятия Пела, предаст и отца, и саму себя.
Жени приняла решение вскоре после пасхальной полночи. А с ним пришло и другое. Ей нужно было открыть нечто в себе самой. Особенно после того, как Пел заявил, что он больше не чувствует себя мужчиной. Неужели с ним это сделала она? Знает ли она, что значит быть женщиной?
Она набрала номер коммутатора:
— Я хочу послать телеграмму за рубеж. В Израиль.
Жени прилетела в Израиль 3 июля. Ответ матери пришел через два дня после ее телеграммы, и Жени заказала билет на 7 июня до Иерусалима. Пятого в Израиле разразилась война, и все рейсы были отменены. Жени жадно следовала за новостями, в первый раз в жизни регулярно слушала утренние и вечерние новости, читала репортажи в газетах. Через шесть дней израильтяне отвоевали свою территорию, и война прекратилась.
Только шесть дней. Через три недели в иерусалимском аэропорту Жени почувствовала продолжающееся кипение. Толпы вооруженных солдат. Они улыбались и окликали ее по-английски и на иврите. Она улыбалась им в ответ, выходя из терминала и садясь в автобус, который должен был увезти ее на север, где неподалеку от сирийской границы в кибуце жила мать.
Окна были открыты, но ветерок не облегчал нестерпимой жары — иссушающей и прожаривающей насквозь. Пыль покрывала кожу и волосы, проникала под одежду. Губы потрескались и спеклись, как русла рек, которые они проезжали.
Пейзаж большей частью был однообразен: каньоны и кратеры, мили пустыни, выжженные солнцем россыпи камней. «Земля не изменилась здесь со времен Моисея», — думала Жени. Но временами они проезжали военные машины и черные круги выжженной почвы, обозначавшие места бивуаков, вокруг которых были набросаны ящики из-под вооружения.
— Смотрите, — мужчина, сидевший рядом, толкнул ее локтем и указал в окно. Жени увидела два развороченных танка, наполовину занесенных песком, как будто кто-то предпринял нелепую попытку их похоронить. — Египетские. Не было еще времени их убрать.
Под слоем пыли проступала прожженная солнцем кожа мужчины, на фоне которой сверкали глаза цвета аквамарина.
— Меня зовут Дан, — он протянул ей руку.
— Жени, — рукопожатие оказалось крепким, на Жени он смотрел без улыбки.
— Ваш первый приезд? — спросил Дан с британским акцентом.
— Да.
— Немного опоздали. В прошлом месяце застали бы стрельбу.
Как будто в ответ на его слова раздался взрыв. Автобус вильнул с дороги. Солдаты подхватили винтовки и высыпали из дверей, вслед за ними вышли пассажиры и поспешили к укрытиям. Дан потянул Жени за руку к задней двери и заставил вместе с собой заползти под автобус. Он лежал рядом, широко раскрыв глаза, и не проявлял ни малейшего страха.
Жени услышала выстрелы, еще один взрыв и какие-то звуки, которых определить не смогла. Распластавшись на горячем песке, она закрыла глаза. Жара обволакивала, горячий воздух удушал. Жени почувствовала, что задохнется, прежде чем в нее угодит пуля. Уши горели, сердце колотилось — громко, как барабан, — и это был единственный звук, который она слышала.