— Договорились.
— Ну вот и хорошо. Я кого-нибудь пришлю за тобой.
Когда мать выходила, Жени хотела остановить ее, сказать, что сейчас что-нибудь набросит и пойдет вместе с нею. Она понимала, что мать была бы счастлива.
Но Жени не проронила ни слова. А когда дверь закрылась, вновь скользнула в постель и вскоре опять спала.
Когда же она снова проснулась, в комнате было светло и очень жарко. Надела шорты, блузку без рукавов и сандалии, спустилась по лестнице, и когда открывала наружную дверь, к ней подошел мужчина среднего возраста:
— Женя, подожди. Я отведу тебя к Наташе.
Она озадаченно посмотрела на него. Откуда он узнал ее имя?
Он улыбнулся и протянул широкую ладонь:
— Я Наум Бен-Дов. Видел тебя вчера в автобусе.
— Ах вот как?
— Да. Пришел посмотреть на очаровательную дочку из Америки. Но в последний момент — как это вы говорите? — сробел. Затряслись жилы.
— Оробели? Затряслись поджилки?
— Да, да, поджилки. Решил, что мне там не место, когда воссоединяются мать и дочь. И вот стал невидимым, как кролик.
Жени рассмеялась. Мужчина был почти на голову выше ее, с бочкообразным животом. Для него стать невидимым выше всяческих сил, которыми обладает любой волшебник.
— Кролики не исчезают, — поправила она. — Они возникают из шляп.
— Бедные кролики. Никак не могу взять в толк, зачем им нужно жить в шляпах. Ну, пошли, — он взял ее под руку, как будто они были старыми друзьями. — Мы идем в детский сад.
Симпатичный, подумала Жени. Хотя и некрасивый: широкий рот, крупные торчащие уши, светло-рыжая копна перепутанных волос.
— Ты полюбишь эту страну, — говорил он, когда они проходили небольшой фруктовый сад. Я в этом уверен так же, как и в том, что меня зовут Наум Бен-Дов. Страна, на которую жмут со всех сторон. И нажим этот заставляет людей вырастать изнутри, яснее понимать себя.
Жени удивленно посмотрела на него. Неужели он раскусил ее так быстро?
По дороге в детский сад Наум показывал на здания: вот больница, зал, столовые, магазины — все желтовато-грязное, незаметное. Жени улыбнулась, вдруг вспомнив Топнотч — грубые хижины на лесистых горах: возврат миллионеров к природе, где дома призваны гармонировать с пейзажем. Здесь же — человек попытался овладеть природой, и строения, которые, казалось, выросли прямо из земли, доказывали его превосходство над враждебной силой.
В детском саду Наум звонко поцеловал Наташу в щеку. Она улыбнулась ему, и лицо женщины стало мягче и моложе.
«Так вот в чем дело», — подумала Жени. Рыжеволосый великан был любовником матери. Наташа не выносила жизни без мужчин. Жени сделалось неприятно. Она не хотела, чтобы ей напоминали о сексе, особенно если это напоминание исходило от матери.
Наум почти сразу же ушел, и Наташа начала для Жени экскурсию по детскому саду. Комната для занятий. Спальня, вдоль стен уставленная кроватками. Кухня, где стерилизовали бутылочки и соски. Комната для начинающих ходить, некоторые из них в манежах, и странный набор игрушек из пластмассы и дерева — обучающие игрушки, знакомые Жени по Америке; тряпичные куклы и игрушки, которые могли показаться древними.
— Да, ты права, — подтвердила Наташа. — Ты заметила, что в Израиле мы не делаем различий между новым и старым. Мы не грезим прошлым, как в Европе, или будущим, как в Советском Союзе и, как я слышала, в Америке тоже. Здесь вещи не имеют ценности вне самих себя. Что бы мы ни обнаружили, мы стараемся это использовать. Так или иначе используется все, — она наклонилась над девочкой, которая играла чем-то, что представилось Жени отполированным камнем, и что-то спросила на иврите. Улыбнулась, выпрямилась и объяснила Жени. — Вот магический диск. Он прилетел к нам с Луны. Если его поднести к уху, он станет с нами разговаривать.
Она снова выслушала ребенка и перевела Жени:
— Например, он рассказывает о цифрах. Может отгадать любое число.
— Какое? — Жени улыбнулась голубоглазой девочке с белыми кудряшками и розовыми щеками.
— Сейчас я спрошу, сколько ей лет, — сказала Наташа.
Магический диск в кулаке ответил «три», и девочка торжествующе улыбнулась. В нескольких ярдах от нее мальчик полез на стул и упал, но не заплакал, а, полежав немного, поднялся сам, потер колено и скривил губы в гримасе, явно отражающей его твердое намерение не зареветь.
Наташа наклонилась над ним и рассмотрела синяк. Успокаивая, заговорила на иврите, а когда взъерошила ему волосы, мальчик улыбнулся.