И еще вдруг представилось мне, что, если бы Лиля осталась живой, ей было бы сегодня под шестьдесят, она была бы бабушкой и звалась «ветераном», но что-то поднялось во мне против этого представления, какой-то возник протест, как если бы я поэзию стал переделывать на прозу. Я отчетливо понимал несправедливость такого сопротивления, но оно, как я сообразил, было всего лишь зеркальным отражением другого качества: неумения увидеть в седом ветеране его же, но молодого, двадцатилетнего, — той страшной военной поры, когда он рисковал не дожить до седин.
И тогда я искренне позавидовал Валентине Ивановне и ее детям, совершенно лишенным подобных «сопротивлений». Иначе у них и быть не могло, потому что великим кощунством было бы сострадание к давно погибшим людям в сочетании с равнодушием и пустотой по отношению к тем, кто живет рядом.
Страшно говорить об этом, но я все же скажу: отряд переписывался все эти годы с 510 ветеранами; ребята вели строгий и трепетный учет каждого полученного письма. За десять лет общения не стало ста восьми адресатов. Это значит, отряд потерял сто восемь человек. Они умерли от ран и болезней. Каждого из них ребята знали либо по письмам, либо по фотографиям, либо по голосам, звучавшим в телефонной трубке, по живым и непосредственным контактам. Да, они искали Лилю Литвяк — младшего лейтенанта, летчика 3-й эскадрильи 73-го истребительного полка Восьмой воздушной армии. Но, пока искали, утратили три полка этой армии в полном боевом составе — на глазах, без единого выстрела.
Простите нас, ветераны.
Отряд «РВС» в количестве шестисот человек стоит с непокрытыми головами.
Прошу читателя сделать паузу, отложить куда-нибудь книжку и вернуться к ней в другом настроении, которое даст возможность воспринимать все последующее.
«Белая лилия» была опубликована в пяти номерах «Комсомольской правды». Утром 30 марта, то есть на следующий день после первой публикации, в редакционном кабинете уже звонил телефон. Я очень жалею, что не вел хронологической записи всех разговоров, — не предполагал тогда, что их будет много и что все они окажутся значительными и имеющими прямое отношение к сути дела, — и тем не менее кое-что записал прямо на календаре, что-то запомнил, а главное — ощутил атмосферу, в которую ввергли меня телефонные корреспонденты.
Это был самый нетерпеливый народ, — основная масса читателей взяла в руки перо, письма пошли через несколько дней, — а эти торопились предупредить мои возможные ошибки или, по крайней мере, направить меня на верный, по их мнению, след.
Итак, первый телефонный звонок: «Это вы написали «Белую лилию»?» — «Да». — «Слушайте меня внимательно. Я лично видел, как сбили эту летчицу. Я очевидец. Это было…» — «Представьтесь, пожалуйста». — «Ах, боже мой! Можно подумать, что я ищу славы за чужой счет! Какая разница, кто я? Я был во время войны пехотным офицером, мы стояли на Миус-фронте, у села Криницы. Или Кринички, сейчас уже плохо помню. И наблюдали воздушный бой: один Як с двумя «мессерами»… Рассказывать дальше?» — «Да, я слушаю». — «Этот Як только что сбил аэростат, он висел прямо над нами, недалеко от села Куйбышево, это название я хорошо запомнил, и немцы сразу кинулись на истребитель. Один «мессер» упал, второй поджег Як, и я могу указать место, мне только выехать туда надо, глазами увидеть, где погиб наш истребитель…» — «Почему вы думаете, что это был самолет Лили Литвяк?» — «Разумеется, я понятия не имел, чей это самолет. Просто упал и взорвался на моих глазах. Однако на следующий день во фронтовой газете появилась маленькая заметка о том, что Литвяк сожгла аэростат, а потом не вернулась на базу. Ну, я прочитал, сразу все соединил, но мы пошли в бой, потом был госпиталь, короче, война есть война, хотел было я сообщить об увиденном в политотдел фронта, да сами понимаете. И забыл за тридцать с лишним лет, а теперь читаю очерк, фамилия летчицы почему-то знакомая, поднял свой маленький архив, и там, представьте, сохранилась та заметка во фронтовой газете! Смотрю: у вас Литвяк, и там Литвяк!» — «А какого числа все это случилось?» — «Сбили ее? Сейчас, посмотрю на дату заметки…» — «Нет, не смотрите, а сначала, пожалуйста, восстановите по памяти, а потом уж проверьте». — «Ладно. Если по памяти, то… Литвяк погибла в конце августа или в начале сентября. Сейчас проверю. Точно! Заметка была опубликована в газете восьмого сентября. Она!» — «Увы, товарищ, не она. Лиля погибла 1 августа сорок третьего года. Первое сообщение во фронтовой газете появилось, как мне известно, через месяц с небольшим после ее гибели. Кроме того, совершенно точно установлено, что, сбив аэростат, Лиля вернулась на базу. Тот аэростат, который вы видели, был другой, не Лилин, и его поджег другой летчик, который и погиб. Тем не менее я благодарен вам…» — «Да не нужна мне ваша благодарность, мне истина нужна! Я еще покопаюсь в памяти, а вы пока запишите мой домашний телефон…»