Мне представляется огромное табло с кнопками-станциями, как на схеме Московского метрополитена. Вы хотите ехать до «уплотнения»? Нажмите эту кнопку, и перед вами вспыхнет маршрут из проблем, которые попутно придется решать: «Планирование», «Нормирование», «Определение трудоемкости», «Формирование фонда заработной платы», «Кооперирование», «Номенклатура» и т. д. Если угодно, нажмите кнопку «Номенклатура», и среди вспыхнувших проблем вы непременно найдете «Уплотнение». Короче говоря, нажимайте на кнопки — ехать-то все равно надо!
«Умом понимаю, а душа не берет», — признался однажды Болинов. Нет, я не могу обвинять его в трусости, в консерватизме, в местничестве и прочих грехах. Алексей Николаевич — человек знающий, честный, деловой и осторожный, при этом у него есть все основания осторожным быть. Прежде чем пойти на уплотнение, он «всего-навсего» хочет убедиться, что все звенья и службы завода готовы к этому акту. К сожалению, как мы выяснили, общий уровень готовности пока еще низок или, по крайней мере, не у всех одинаков. И уж наверняка никто не хочет быть первым. Но кому-то придется. Александр Черняев, взяв повышенное обязательство, делает 280 нормо-часов в месяц, а может и готов делать 500. «Порох» у него есть, но то, что он остается в «пороховнице», ненормально и противоестественно. Это понимают все. Рано или поздно Черняев заставит изменить положение. У него есть очень сильный способ воздействия: факт его существования.
СЧЕТ НА МИНУТЫ. Я слышал, будто бы нынешнее ударничество своего рода «профессиональная акселерация»: молодые люди, называемые передовиками, созрев профессионально, что вовсе не трудно в наш век научно-технической революции, нравственно все же отстают от самих себя. Мол, хорошо работать — пожалуйста, но шагать впереди по всем параметрам и при этом куда-то звать — извините.
Нет, не могу согласиться с таким мнением. Александр Черняев хорошо работает именно по той причине, что высокая сознательность привела его к мастерству, а профессиональное мастерство еще больше укрепило его сознательность. Процесс взаимен. Как это доказать? Черняев за три года работы на «Красном Сормове» только однажды явился в цех с опозданием на несколько минут: переоделся в другой костюм, в старом забыл пропуск и гонял на такси туда и обратно. Не прогуливать, не приходить на работу с похмелья, не грязнить рабочее место, не «выражаться», не растрачивать попусту время на перекуры и болтовню — все это для него уже не проблема. Когда происходят цеховые собрания, посвященные трудовой дисциплине, Черняева на них «силком не затаскивают», а если и просят присутствовать, то не для того, чтобы слушать, а чтобы высказаться. «Я за приход на работу и уход с работы не по гудку, а по своим часам, — сказал он как-то. — Гудок меня обижает». При таком отношении к обязанностям — можно ли быть плохим токарем? А если хочешь быть хорошим токарем — можно ли иначе относиться к обязанностям?
Вот почему проблемой для Черняева сегодня является не трудовая дисциплина, а производственная, то есть налаженность и четкость работы всех цеховых звеньев. От этого, собственно говоря, в большой степени зависит выполнение Черняевым повышенного обязательства, за провал которого он просто не желает оправдываться. Сам факт его ударничества, таким образом, тормошит окружающих, постоянно напоминает им о необходимости соблюдать производственную дисциплину. Практически все службы цеха ощущают свое несовершенство, но тяготятся им главным образом потому, что Черняев «торчит перед глазами».
Не забудем, что подобную атмосферу породило обязательство Александра сделать пятилетку за три с половиной года. А если бы за три ровно? Если бы Черняев имел возможность работать «на полную катушку», чтобы делать не по 280 нормо-часов в месяц, а по 500? Каким «бревном в глазах» он стал бы для иных в цехе? 500 нормо-часов один токарь, конечно, не сделает. Их надо собирать «по каплям»: например, немного поднять станок над полом или, наоборот, опустить пол, чтобы работать Черняеву было удобно; получше осветить конус, который он, к сожалению, не видит из-за высоко расположенных в цехе ламп; освободить его от необходимости бегать на другой конец цеха затачивать резцы и так далее. «Отправить за себя соседа в туалет, как вы понимаете, я, конечно, не могу, — сказал Черняев, — но все остальные минуты должны быть мои!» Кроме того, 500 нормо-часов можно собирать и «столовыми ложками»: не скупиться с заработком и не менять нормы «на глазок»; обеспечить ритмичное снабжение заготовками и надежными резцами, не рассыпающимися в песок; реконструировать цех, который в 1894 году был павильоном Нижегородской ярмарки, с тех пор не переделывался и зовется рабочими «арматурным сараем»; и так далее, и тому подобное. Таким образом, 500 нормо-часов Черняева находятся не только в зависимости от его собственного таланта и усердия, но и от ряда условий, ему неподвластных. Резервы, резервы, резервы, свои собственные (физические и профессиональные) и чужие (качество работы) — вот что, как воздух, необходимо Черняеву, чтобы «оживить» 500 нормо-часов.