Некоторое время назад Юрий Павлович принес в учительскую шесть бутылок воды, купленных в буфете. Он надеялся, что с этого первого «взноса» начнется хорошая традиция по очереди покупать в школьном буфете воду для общего пользования, а не бегать туда за каждым стаканом. Преподаватели молча выслушали Юрия Павловича и разошлись на уроки, благо только что прозвенел звонок. К концу первой перемены Кардашов, словно бы случайно, заглянул в учительскую. Шесть бутылок стояли нераспечатанными. «Провалят!» — с тоской подумал он. На следующей перемене — та же картина. Потом были еще три перемены, но он в учительскую больше не заглядывал. И лишь вечером, уходя из школы, последний раз открыл дверь. На столе стояли пять пустых бутылок и одна полная, оставленная, вероятно, для него.
«Слава богу! — подумал он, почувствовав внезапное облегчение. — Дело, кажется, налаживается».
В тот день, когда я впервые посетил школу, должны были приехать артисты. Но я этого не знал, и вот какой вышел казус. Не успел я снять пальто, как Юрий Павлович Кардашов обратился ко мне со слезной просьбой: заболела одна учительница, не могу ли я занять ребят на время урока. Конечно, могу. И я вошел в шестой класс, в спешке никем не представленный. Меня встретила внимательная тишина. Вероятно, ребята мучительно соображали, какое мое амплуа. «Вы будете петь или показывать фокусы?» — спросила, не выдержав, какая-то девочка. Я покрылся испариной и сказал, что никакой я не фокусник, а журналист. Класс дружно захохотал. Скорее всего они решили, что я конферансье или мастер художественного слова. Когда прозвенел звонок, я вышел из класса с больной головой, едва не качаясь из стороны в сторону. Я сам учился в школе, но никогда не думал, что мы, дети, такие трудные. Чуткая, невероятно подвижная и, как мне показалось, совершенно неуправляемая масса.
Впрочем, такое впечатление от школьников нередко выносят и педагоги-профессионалы. Физику Владимиру Васильевичу было не легче моего, когда в первый день его работы весь класс поменялся фамилиями и прямо-таки исходил весельем, а учитель ничего не мог понять.
Но чуть позже, сидя на уроке у Юрия Павловича, я убедился, что талант педагога может быть в крови. Даю голову на отсечение, что Юрий Павлович ни на секунду не отрывал взгляда от журнала и между тем вдруг строго произнес: «Скибин, я тебя вижу!» Скибин, по прозвищу Лягушка-квакушка, сидел рядом со мной. Что он там вытворял, я не знаю, но после замечания Юрия Павловича покраснел и немедленно извинился. «У вас двойное зрение?» — спросил я директора после урока. «Нет, — ответил он, — я знаю Скибина».
Лягушкой-квакушкой его звали потому, что он был крайне несерьезным парнем в свои пятнадцать лет и, кроме того, выскочкой. Долгое время к нему никак не подбирались ключи, поскольку на любую нотацию он неизменно отвечал: «А я все равно на вас не обижусь!» — и растягивал рот до ушей в совершенно изумительной улыбке. Жил он без отца и матери, его воспитывала «матуха» — так называл он добрую женщину, его приютившую, с которой Юрий Павлович уже устал разговаривать. Между тем было известно, что Скибин — отличный музыкант, что он заканчивает музыкальную школу по классу баяна. И вот однажды, когда заболела учительница пения, Юрий Павлович пошел на риск: он попросил Скибина провести урок в собственном седьмом классе. Скибин широко улыбнулся и побежал домой за баяном. «Прошу вас, Николай Иванович, — сказал Скибину первый друг и приятель Валерка Ягодин, раскрывая классный журнал. — Но только без жестокостей!» Потом Ягодин признался Юрию Павловичу: «Мог сегодня схватить пару, если бы Скибин меня вызвал, я в музграмоте не секу!» — что означало «не знаю». За поведение Скибин вывел классу в журнале четверку, и, как его друзья ни умоляли, истина осталась для него дороже. А в конце урока они пели всем классом его любимый «Бухенвальдский набат», да так громко, что слышала вся школа. С тех пор Скибин регулярно заменял учительницу пения в любом классе, а школа узнавала это по «Бухенвальдскому набату». В походке Скибина появилось нечто значительное, взгляд его стал серьезным, а его умению краснеть и извиняться я уже сам был свидетелем.